Завершаем публикацию перевода письма Пауля Фридлендера Ульриху Виламовицу фон Меллендорфу.
***
Вот я почти и дошел до моей небольшой книжки о Платоне, которая скоро будет у Вас в руках. Уже ее название «Первый Алкивиад. Путь к Платону» должно показаться Вам почти оскорбительным, и чувство, что кто-то сделал краеугольным камнем то, что было Вами отвергнуто, сделает для Вас неприемлемой всю книгу в целом (Виламовиц отвергал подлинность «Первого Алкивиада» — Д.Б). Но ведь в Вас всегда восхищало то, что Вы с терпением относились даже к студентам, когда они высказывали то, что противоречило Вашей позиции, и не только терпели, но даже требовали этого несогласия, так что, я надеюсь, Вы все же станете читать написанное мной.
Вы, конечно, знаете, что по-настоящему я встретился с этим диалогом и пережил его во время войны, и Вы почувствуете, что для меня здесь дело идет не о проблеме его аутентичности, не о чем-то историческом, не о попытке доказать свою правоту. Для меня этот диалог — часть моей собственной жизни. Другой момент имеет отношение к форме работы. Я написал ее без единого греческого слова, то есть я, по сути, продолжил писать так, как Вы это сделали в первом томе своего «Платона» (в первом томе «Платона» Виламовиц вообще не использует греческий — Д.Б.). Вы также заметите, что я полностью воздержался от полемики. Я, естественно, с легкостью мог бы написать не 50, а 150 страниц, если бы я стал, как это принято, спорить с Вами, Диттмаром и прочими. Мне показалось, что это не соответствовало бы стилю всей книги, а также сегодняшнему положению дел в книгоиздании. Но я прикладываю страничку, где пытаюсь опровергнуть высказанные во втором томе «Платона» Ваши суждения против подлинности «Первого Алкивиада», прикладываю затем, чтобы не было впечатления, что я с высокомерным пренебрежением — cuius causas procul habeo — отнесся к Вашим аргументам.
Подчеркну еще одну важную для меня вещь. Скорее всего, противопоставление, с которого начинается моя книга, противопоставление многовековой традиции понимания Платона в античном платонизме, и критики XIX века не встретит никакого одобрения в Ваших глазах. Вы посчитаете это свидетельством некоторой скованности суждения, от которого нас освободила как раз современная критика. Но тут я могу сказать только то, что вся жизнь этих людей (античных платоников — Д.Б.) была заключена в Платоне.
Ведь что такое Платон даже для Шлейермахера, даже для Вас или для кого-либо из нас? Всего лишь одна из составных частей нашего образования или нашего совокупного существования. Возможно, Платон для нас — тот, кто способен нас пробудить или облагодетельствовать. Возможно, для нас он один из вождей — наряду с Евангелием, с Гете, с Данте, с греческой трагедией, — но не собственное содержание нашей жизни и не ее закон. И это не просто различие в степени. Поэтому-то я верю Проклу больше, чем Шлейермахеру, Вам и себе самому.
Вы, как мне кажется, вообще недооценили великого Прокла. Я сам только с недавних пор ближе с ним соприкоснулся и теперь лучше понимаю слова моего коллеги-философа Николая Гартманна, когда он говорит, что тексты Прокла и по сей день остаются лучшим комментарием к Платону. Конечно, порой его толкование Платона теряется в мудреных тонкостях, но он всем своим существом живет Платоном, его мыслью и словом, его знания о Платоне огромны, так что я всякий раз заново оказываюсь изумлен и поражен.
Прокл, должно быть, всегда был Вам чужд и противен. Иначе бы Вы по-другому высказались о нем в Вашей «Истории литературы» и в начале работы, посвященной Проклу и Синесию. Я бы обратил Ваше внимание на два предложения из Прокла, которые я подклеил на приложенной страничке. Он завершает свои периоды довольно ритмично, хотя я и не смог обнаружить здесь определенного закона.
Дмитрий Бугай (д.б.)