Воспоминания Аделаиды Павловны Салтыковой
Дед мой, с отцовской стороны (Александр Александрович Витовтов), вёл род свой от князей литовских. Предок его Витовт прибыл в Россию в числе родичей, с княжной Софьей Витовтовной, вступившей в брак с Василием I Дмитриевичем. Впоследствии потомки его приняли русское окончание родового имени. Упустив однако же, неведомо почему, свой княжеский титул, они приписались к костромскому дворянству.
При императоре Павле (Петровиче) дед начал свою службу в лейб-гвардии Семеновском полку и был любим, как царем, так и великим князем Константином Павловичем. В чине генерал-майора, 26-ти лет, командовал он мушкетерским полком в Нарве, где и погребен 28 лет от роду. На памятнике надпись гласит: "сын генерал-лейтенант отцу, генерал-майору ".
Готовясь к царскому смотру в июльские жаркие дни, высокий, полный, перетянутый по тогдашней военной выправке, он был сражен на коне солнечным ударом. Он уехал из дому бодрым, веселым, и через какие-нибудь два-три часа был внесен бездыханным трупом к бедной, молодой вдове (18 лет), оставшейся после него с двумя крошками, сыном и дочерью.
Отец мой (Павел Александрович Витовтов) был крестник государев (Павел Петрович) и записан при рождении подпрапорщиком в полк его отца (здесь Елецкий мушкетёрский полк). В бытность императора Александра I (?) в Нарве, он, в пятилетнем возрасте, представлялся ему со всем составом офицеров.
Тогда такие представления были не редкостью. Деду моему обещаны были царем за удачный смотр тысяча душ и следующий чин; но судьба решила иначе. Бабушке трудно жилось при вдовьей пенсии и небольшом доходе с имения, до поступления отца моего в корпус, а тетки в Смольный институт.
Много рассказов передавала мне милая старушка о тогдашнем житье-бытье, как боялись проезжать Стрельну, где квартировал уланский полк цесаревича Константина Павловича. Это были, по-видимому, настоящие башибузуки, бесцеремонно останавливали и заглядывали в экипажи проезжих.
Она сама подверглась такому осмотру, но, предупрежденная, подвязала щеку платком и притворилась спящей. Еще говорила она, как трудно было дамам при встрече с Государем, заранее остановив экипаж, выходить на ступеньки и приседать.
Быв в интересном положении, она раз при такой встрече велела кучеру гнать лошадей и с трудом уехала от зоркого царского глаза. Кареты тогда имели вид настоящих ковчегов, и в них взбирались по нескольким откидным ступенькам. К уменьшению роскоши были придуманы для полковых дам платья-мундиры тех цветов, которые носили офицеры. Но это нововведение не привилось конечно. Отец учился отлично и одним из первых кончил в кадетском корпусе.
Вот, как в былое время были просты и сердечны отношения брата к сестре: располагая самыми ничтожными карманными деньгами, отец по воскресеньям и праздникам рано утром отправлялся пешком на прием в Смольный, который начинался тогда чуть ли не в 11 часов.
Выпив стакан сбитня и закусив булкой, купив дешевое лакомство, он в мороз и дождь шествовал с Васильевского острова. Не полагалось кадетам ни калош, ни башлыков, а шинели казённые были подбиты ветром. Так закалялись люди и относились к роскоши, если не пренебрежительно, то, по крайней мере, равнодушно. Оттого они понимали нужду подчиненных, радели о них и приобретали, в свою очередь, их доверие и расположение.
По выходе из корпуса отец поступил в саперный батальон и имел счастье, капитаном, оказать государственную услугу в смутные дни воцарения Николая I-го. Все офицеры с командиром во главе отправились во дворец к присяге; отцу разрешили остаться дома. Жена его (первая) только что скончалась и лежала на столе.
Вдруг прискакал дежурный флигель-адъютант, князь Голицын (Андрей Михайлович), с повелением немедленно собрать батальон и скорым шагом идти занять дворцовые караулы. Почти бегом добежали саперы, захватив патроны, и только успели вступить в караул, как с шумом и криками "не наши!" ворвались мятежники и скрылись.
В пятидесятилетний юбилей отца ему поднесли картину с его изображением пред выстроившимся батальоном и Государя Императора с Наследником на руках, поручающего его охране верные войска. При сооружении памятника императору Николаю I барон Клодт приезжал к отцу за его портретом, и там отец тоже изображен. Картина в настоящее время находится в дежурной комнате лейб-гвардии сапёрного батальона, куда отец ее завещал.
Слышала я также от отца про его знакомство с Рылеевым, Бестужевым, Пестелем и другими; про то, как строго хранились их тайный совещания; про его дружбу с Пущиным, братом одного из главных заговорщиков, который находился в их компании не по сочувствию, а преимущественно из-за опасения за брата. Он потерпел кару в меньшей мере, разжалован был в рядовые и служил в отряде Паскевича.
За храбрость ему возвращено было офицерское звание, но я уже помню его статским: симпатичная личность, нависшие густые брови над добрыми, серыми глазами и добрейший смех. Он часто посещали нас. По лицу его пробегала нередко скорбная тень, вызываемая горькими воспоминаниями прошлого. Да и не мудрено! Вся эта образованная, пылкая молодежь приглашала отца на свои собрания и, ничего не подозревающий, он неоднократно стремился к ним, но всякий раз являлась какая-нибудь неожиданная помеха.
Наконец, выбрав свободную минуту, он отправился, но на полпути вдруг встречается с Пущиным. - Ты куда катишь, Витовтов? - спрашивает он. - Да вот, братец, удалось избавиться от дел и еду в гости к Рылееву послушать умных речей. - Возвращайся восвояси, не пущу, - объявляет убедительно добрый приятель. Насилу удалось ему отговорить отца и тем спасти его от неминуемой беды.
Конечно, отец не согласился бы принять участие в заговоре, но плохо бы ему пришлось: утаить – значит действовать против присяги, ей изменить, а выдать товарищей он никогда бы не решился по врожденному благородству. Провидение видимо ему покровительствовало.
Будучи великим князем, Николай Павлович всегда оказывал отцу особое благорасположение и часто, здороваясь с ним, говорил: "Здравствуй, Витовт, князь Литовский". Но, воцарившись, он не повторял этих слов. Отец смеялся и говорил, что, так как царское слово ненарушимо, то он ответил бы Царю: "С милостивого разрешения Вашего Императорского Величества оставляю за собой этот титул ".
Во дворце у вдовствовавшей Марии Фёдоровны бывали балы, на которые всегда приглашался отец, в числе лучших танцоров. Он описывал нам эти блестящие приемы и как тогда кадрили танцевались в четыре пары; надо было проделывать искусные пируэты, "pas de bourrée", "pas de pigeon" и др.
Ребенком я надоедала отцу просьбами показать мне, как он исполнял все эти хореографические трудности, и иногда он, к моему восторгу, удовлетворял мое детское, назойливое любопытство. По словам отца, дамы на этих балах следовали модам парижских щеголих первой Империи: талии короткие, лифы очень вырезанные, белые кисейные платья и газовые розовые, голубые и других цветов шарфы.
Младшая Императрица (Александра Федоровна) и великие княжны блистали грацией и красотой, а наружность императора Николая I-го всем известна благородством, величавостью и правильными, античными чертами лица. Очень характеристично по этому поводу остроумное замечание известной французской актрисы m-lle Georges. Увидев Государя, она выразилась так: "Il a le physique de son emploi" (Его наружность соответствует его сану).
Отец был повышен в чине и назначен командовать саперной бригадой, расположенной в Бобруйске. Посетив свое костромское имение, он вздумал завернуть по соседству в Вологду, где решилась его судьба: он вторично вступил в брак с моею матерью (Мария Павловна), урожденной Волковой, красавицей, в числе немногих петербургских, но редко, только по необходимости, показывавшейся в обществе, не любившей свет, да и здоровья довольно хрупкого.
Воспитывалась она в Екатерининском институте и обворожила императрицу Марию Фёдоровну своим прелестным личиком. Её Величество особенно ласково к ней относилась, при выпуске (кончила она Смольный институт 15-ти лет); привозила ей конфет, целовала и благословляла ее. Когда император Александр I путешествовал по России, императрица поручила ему справиться о "ma petite Volkoff de Vologda" (моя маленькая вологжанка Волкова).
Во время пребывания своего в этом городе, на бале в честь его, Государь спросил о любимице своей матери. Ему подвели высокую, стройную, красивую девушку, сконфуженную, раскрасневшуюся, и он, с очаровательной, чарующей улыбкой, передал ей поручение матери. Великую зависть возбудила эта беседа и пройденный царем польский с моею матерью среди вологодских дам и девиц. Чести такой удостоились только супруги предводителей.
После женитьбы своей пришлось отцу в 1828 или 1829 году отправиться в турецкий поход. Мать непременно хотела сопутствовать ему, и так как это позволялось только до известных пределов, испрошено было разрешение главного командира армии генерала Рота (Логгин Осипович), который задал вопрос: "А какова она, - не рожа?" и на ответ: "Красавица", - соблаговолил позволить.
Но ей скоро пришлось одной вернуться в Одессу. Началась осада Варны. Отец со своей командой наводил под неприятельским огнем понтонный мост для переправы, и первый вступил на неприятельский берег. Схватив местную лихорадку и не на шутку расхворавшись, он вместе с больными и ранеными офицерами и нижними чинами, в числе 25 человек, должен был отбыть в Россию.
Он был еще ранен турецким штыком в ногу. Плыли они на незначительном иностранном судне и всякую минуту подвергались опасности быть захваченными турецкими, сновавшими по морю, судами. На отца, как на старшего, возложена была обязанность раздачи порций хлеба и пресной воды. Запас истощился, а на беду их застигла сильная буря.
В течение нескольких дней их носило по высоко вздымавшимся волнам, и казалось, что, бросая из стороны в сторону их утлую ладью, эти волны вот-вот перевернут их, или выбросят на турецкое прибрежье. Все оделись в парадную форму в ожидании роковой минуты. Если бы пришлось попасться в руки к врагу, дорого продали бы они свою жизнь. Но небо смилостивилось, и Господь донес их до желанной пристани.
После лечения состоялся перевод отца в Петербург командиром лейб-гвардии сапёрного батальона. Вскоре после этого случился наделавший много тревоги и причинивший большие убытки пожар Зимнего дворца. Загорелось в верхнем этаже, где жила прислуга и где царствовал невообразимый хаос (воспитывались там и куры, и телята). Отец, дежурный по караулам, поспешно ехал на место катастрофы; лошади понесли его, на мосту Мойки вывалили из саней, и он ударился головою о тумбу.
Кровь хлынула изо рта, носа и, главное, из ушей, что указывало на сотрясение в мозгу. Его отвезли в беспамятстве в близ лежавшие Павловские казармы. На другой день был прислан Государем почтенный, заслуженный старик, лейб-медик баронет Виллие, и послано было за семейным нашим дорогим доктором Буяльским (Илья Васильевич), весьма известным по удачным операциям. Созванный консилиум объявил, что надежды нет; но Виллие и Буяльский остались при особом мнении, и последний напрягал все свои знания, чтобы спасти любимого им человека.
И он достиг своей цели. Как только больному несколько полегчало, его перенесли на Миллионную, в дом наших родственников Глинок-Мавриных. Конечно, там уход за отцом был самый усердный. А бедная мать была в отсутствии: она уехала со старшей сестрой моей навестить бабушку в ее вологодском имении. Дядя H. П. Волков, её брат (также сапер, впоследствии начальник штаба гвардейского пехотного корпуса и позже Олонецкий губернатор) поскакал известить её, а также подготовить к печальному событию, и она, нигде не останавливаясь, дни и ночи спешила к больному.
Поправлялся отец весьма медленно, память возвращалась постепенно, и почти с год ему было разрешено вместо тяжёлого кивера носить фуражку. Великий князь Михаил Павлович, за время его болезненного беспамятства и по выздоровлении несколько раз навещал его. Вообще его высочество, не смотря на суровый вид, был человек необычайной доброты.
Кому не известны его отеческое попечение и широкая благотворительность? Инвалидам и их семьям он отвел помещение у себя во дворце. К нему применимо французское название "le bourru bienfaisant" (благодетельный угрюмец). Он очень любил острить. Смеясь над собою и графом Сумароковым в бытность обоих артиллеристами, он говорил: l’artillerie roule sur deux roues (артиллерия катит на двух рыжих, на двух колесах: roux - рыжий): оба начальника были рыжие.
Когда подписан был выгодный для России мир с Турцией, уронив султан, который тогда носили на треугольных шляпах, он сказал Государю: "Sire, le sultan est à vos pieds" (Государь, султан y ваших ног). Когда состоялась помолвка великой княгини Марии Николаевны с герцогом Лейхтербергским, стоя с Государем у окна и увидев подъехавшего герцога, чрезвычайно красивого, он воскликнул: Ah le beau harnois (Ах, прекрасная упряжь; ах, Богарне; Максимилиан был сыном Евгения Богарне).
С великим князем соперничал меткими словами и так называемыми "bons mots" только князь Меншиков (Александр Сергеевич), известный своим остроумием и находчивостью.
Вскоре последовало назначение отца командиром лейб-гвардии сапёрного батальона, а в непродолжительном времени и начальника инженеров. Мы продолжали жить в саперных казармах. Но мать стала хворать; опасались горловой чахотки, и вот решена была наша поездка в чужие края. Тогда еще не было и помину о варшавской железной дороге; переезд за границу совершался водным путем, на частных пароходах, грязных и тесных. По докладу морского министра дозволено было Императором довести нашу семью до Свинемюнде на царском пароходе, шедшем туда за кем-то из членов царской фамилии.