Они встречались с ним в тот раз, когда дед прилетал в Москву, на какую-то научную конференцию. Так совпало, что Андрей с Лизой тогда тоже были в столице. Когда дед позвонил, и попросил внучку с мужем прийти к нему в гостиницу, Лиза медлила.
Ее вырастила бабушка, и Лиза была на ее стороне. Пусть дед никогда не обижал ее саму, и в душе у нее не было и подобия тех чувств, что у бабушки, когда они с дедом развелась, Лиза не хотела встречаться с тем, на кого бабушка была так глубоко обижена.
- Пойдем, – сказал Андрей, – Брось... Ну поцапались старики в свое время, ты тут при чем? Хоть познакомишь меня со стариком, мне ж интересно....Дед у тебя знаменитость, может, больше не увидимся с ним, будешь жалеть, что упустила такую возможность. Тут же до гостиницы ехать – полчаса...
И они поехали.
Это была странная встреча. Даже Андрей, при том, что не отличался особой чувствительностью, понял, насколько искренне тянется старик к внучке, как надеется получить от нее хоть крохи тепла. Но Лиза сидела на краешке кресла (гостиница была в центре, дорогущая, наверное. И внутри все под старину), так вот, Лиза сидела, зажавшись, сцепив на коленях руки, опустив глаза. Она не к деду пришла встретиться, она всего лишь отбывала этот визит, как тяжкую обязанность. Впервые Андрею стало неловко за жену, и он был любезен за двоих. Тем более, что дед ему и вправду понравился. По всему чувствовалось – умный старик, и внешность такая породистая...
Они пробыли у него меньше часа. Поняв, что от Лизы лишнего слова не добьешься, дед рассказывал о своей жизни во Франции, о научной работе, которой сейчас занимался. Старик показался Андрею очень одиноким, хотя он к той поре был снова женат. Но, наверное, и та, другая его супруга, пропускала все его теории и доказательства мимо ушей – и ему не с кем было поделиться тем главным, от чего горели его глаза.
- Приезжайте ко мне, – сказал дед на прощание, – Я буду рад. Дом у меня в пригороде Парижа, большой, вам никто не будет мешать. Приезжайте, когда захотите, и оставайтесь, насколько угодно
Но они так и не собрались. Андрей заикался несколько раз о том, что хорошо бы... Однако Лиза сказала – и речи быть не может, бабушка их никогда не простит.
А несколько месяцев назад, дед позвонил Андрею и тот, вопреки своему правилу, почему-то ответил на незнакомый номер. И еще до того, как дед представился, по первому «здравствуйте» Андрей узнал этот глуховатый голос, в котором уже появилось грассирование.
Но почему дед позвонил ему? На этот вопрос, который так и не был задан, старик ответил сразу.
- Видите ли, Андрей, скорее всего...я в течение года покину этот мир. Во всяком случае, у меня был очень откровенный разговор с лечащим врачом, и мы оба пришли к этому выводу. Но речь не о том.
«Наследство», – мелькнула в голове у Андрея мысль, и он не ошибся.
- Я подготовил заве-щание. Определенную часть получит моя нынешняя супруга, что-то я оставлю дочери и внучкам. Я небогат, хотя многие, наверное, думают иначе. Но есть одна, очень ценная для меня вещь. Мои близкие друзья уже привезли ее в Россию, и я хотел попросить вас...именно вас.
- Почему же – меня?
- Вы, наверное, знаете, что в бывшей семье ко мне относятся предвзято. А мы с вами во время той, единственной встречи – хорошо поговорили. И поэтому я хотел бы заранее передать эту вещь в ваши руки, чтобы потом, когда меня не станет...
- О чем речь-то?
Старик откашлялся:
- Это женское украшение. Брошь. Ее мой прадед подарил моей прабабушке. Это было еще давно, до революции. И молодая бабушка, бежав из России в годы гражданской войны, распродав все – вещицу эту сохранила, как память о своей любви.
Андрей молчал. Он ждал, что старик скажет дальше. Это могла быть ничего не значащая безделушка, сувенир, а могла быть....
- В отличие от меня, предки мои действительно обладали большим состоянием. И брошь – последний осколок той роскоши. Еще в то время ювелиры высоко оценивали ее. Изумруд, бриллианты чистой воды, оправа тонкой художественной работы....Вы можете спросить меня – почему я давным-давно не отдал брошку своей первой жене? Дело в том, что ко мне самому брошь попала несколько лет назад – по наследству от родственника. До этого я даже не знал о ее существовании. Но сейчас я хочу, чтобы вещь эта перешла к моим внучкам, вернулась в Россию. Я думаю, с годами ее ценность возросла и, продав ее, можно получить целое состояние. Но согласно поверью, брошь должна оставаться в нашей семье, переходить к женщинам – из поколения в поколение, и тогда каждая, кто получит ее - проживет долгую жизнь, ее путь не оборвет какая-нибудь трагическая случайность.
Моя первая жена...моя дочь.... Они могут не принять такого подарка....Но я надеюсь, что мои внучки относятся ко мне чуть теплее, во всяком случае – будут вспоминать меня без ненав-висти. И я прошу вас, Андрюша, когда будет оглашено мое заве-щание – отдайте брошь девочкам, и попросите их сохранить ее. Остальным наследством пусть распоряжаются как хотят, но память о прапрабабушке пускай постараются сохранить. Я хочу, чтобы они жили долго и счастливо. Вы найдете слова, которые их убедят. Обещаете?
Андрей находился под таким большим впечатлением, что пообещал исполнить волю старика, не задумываясь.
И в ту же ночь его впервые посетила крамольная мысль – если бы он остался наследником, если бы брошь принадлежала ему – каким свободным он бы себя ощущал! У него бы выросли крылья...
Андрей вспоминал как Белка водила его несколько раз в гости к своей подруге. Молоденькая девочка, журналистка, но семья...Конечно, не с такой богатой историей, как у деда, но Андрей тогда едва ли не впервые в жизни ощутил острую зависть. Он увидел пропасть, через которую ему не дано перешагнуть. Речь шла не о каком-то особенном богатстве, Андрей сам затруднился бы подобрать определение тому, что он в конце концов назвал «аристократическим домом».
Да, это была просторная квартира в старинном доме, где бережно было сохранено всё – и лепнина, и камин в гостиной, и тяжелые дубовые рамы в высоких окнах. Девушка, подруга Белки, и ее мать - накрыли стол к чаю. Андрею показалось, что они прожили тут всю жизнь, настолько органично они вписывались в эту обстановку. И чашки тонкого фарфора, и эти часы, наверное, девятнадцатого века, стоявшие в углу, и звонившие каждые полчаса, и непринужденный разговор, и тонкие женские пальцы, унизанные кольцами....
Для Белки это все не играло большой роли. Нет, она присматривалась, но цепким взглядом артистки – запомнить, перенять – чужую манеру, жесты – если потом это все придется использовать в роли.
Подруга рассказывала Белке о том, что летом они уедут в Ниццу, где год за годом снимают один и тот же коттедж, и уже воспринимают его как свою дачу. Белка кивала. Андрей же думал – что предложи он подруге нечто подобное, она может, и ушла бы с ним...
Вот такую квартиру рядом с театром, тихий коттедж где-то в Европе, куда можно уезжать на все лето. А потом была бы зима – и спектакли, и новые роли, и он встречал бы Белку у входа – и она была бы «подшофе» не столько от шампанского, сколько от своего успеха. Они бы вместе возвращались домой, и летел бы снег крупными хлопьями, и легкий звон часов встречал бы их на пороге.
И еще до того, как Андрей принял от друзей деда брошь, и спрятал ее в банке, в сейфе – он понял, что нен-авидит Лизу, испытывает почти физическое отв-ращение к ней. С ее простыми, такими банальными радостями. Она любила рыжий осенний лес. Уйти в воскресный день с утра, и бродить до самых сумерек. Собирать расписные листья, складывать их в букеты. Лиза говорила, что чай из термоса тоже рыжий, как сама осень.
Что его ждало рядом с ней? Рутина повседневной работы, как праздник – поход куда-нибудь в кино, отпуска, которые год за годом они станут проводить на одних и тех же курортах.... Андрея терзал страх потерять, упустить меж пальцев свою, одну-единственную, неповторимую жизнь. Прожить ее «как все». Но уйти от Лизы гордо, с одной сумкой – он тоже не мог себе позволить. Куда он уйдет? Будет снимать квартиру, останется без своего угла?
Ах, если бы Лиза сама по себе куда-то сгин-ула! Порой это желание было таким сильным, что Андрей вонзал ногти в ладони. Он лежал по ночам рядом с Лизой и мечтал, чтобы она вдруг, сама по себе перестала дышать..... Ведь такое бывает... Но оставалась еще Ирина и маленькая Сонечка, правнучка деда, которую тот ни разу не видел.
И все они стояли на его пути к свободе. Все заслоняли ему дорогу.
*
- Сжимай кольцо, – говорил отец Лизе.
Он принес ей резиновое кольцо-тренажер, чтобы она тренировала руку, пальцы, которые еще плохо повиновались ей. Но с речью дело обстояло уже гораздо лучше. Во всяком случае, когда Лиза заговаривала, собеседники смотрели на нее уже без этой жалости, и без труда понимали то, что она хотела сказать.
Прежние соседки к тому времени уже выписались. Сначала ушла Анна Максимовна – и все невольно вздохнули с облегчением.
- Никакого телевизора больше, – сказала Зоя Валерьевна, и Лиза согласно кивнула.
Несколько дней они прожили в тишине и покое. А вот со второй соседкой Лизе расставаться было жаль. Зоя Валерьевна нередко рассказывала интересные истории – у нее был богатый опыт работы с детьми, и она помнила множество мелочей из их жизни. Да и вообще она вызывала симпатию – неприспособленная к мелочам жизни, к быту, но фанатично преданная своему делу – педагогике, старуха. Впрочем, за счет того, что она умела так безоглядно увлекаться, Зоя Валерьевна казалась моложе своих лет. Когда она принималась что-то рассказывать – у нее загорались глаза, а руки с искривленными пальцами артистично жестикулировали.
В неврологии постоянно не хватало мест. И как только кто-то выписывался, в тот же день в палате появлялся новый пациент. Так, место Анны Максимовны заняла старушка-божий одувантчик. Тихая, в полном смысле слова безответная. Она упала у себя в квартире, соседи обнаружили ее не сразу, и «золотое время» было упущено. Старушка не говорила ни слова и почти не шевелилась. Врачи тщетно искали хоть каких-то родственников. Поставить бабушку на ноги они собственно и не надеялись. Но не выписывать же ее – если останется жива – через положенный срок «в никуда»?
Но вторую койку положили женщину еще не старую, но в очень тяжелом состоянии. При ней почти круглыми сутками сидел сын, почерневший от го-ря. Был он примерно ровесником Лизы – красивый, крепкий парень, за которым могли бы увиваться девчонки, но, похоже, ему не нужен был никто, кроме матери.
Сам, не доверяя санитаркам, Борис исполнял всю грязную работу, а в остальное время просто держал мать за руку, точно думал – отпусти ее – и она уйдет навсегда.
Лиза – и это было совершенно глупо – даже чувствовала некоторую свою вину. Она-то сама поправляется, а, осматривая ее соседку, врачи только головами качают.
- Если бы могла, я бы с вашей мамой поменялась, – сказала она Борису, вкладывая в эти слова двойной смысл. Пусть бы его мама шла на поправку, а с ней самой сидел кто-нибудь, кто бы так трепетно ухаживал за нею. Кто-нибудь, кто не повел бы себя так, как Андрей.
Но Борис не вдавался в тайные смыслы. Он только покачал головой, и на глазах его выступили слезы.
- Не надо меняться. Вы очень молодая, вы должны жить.
- Ваша мама тоже еще не старая.
- У нее была тяжелая жизнь, – сказал Борис, – Она одна меня растила. Всё не ней было – огромный огород, хозяйство....
- Я уверена, что вы даже тогда, когда были маленьким, помогали маме...
- Что я тогда мог! Я просыпался – мама работала, я засыпал – мама сидела на столом, что-то шила или штопала. Она столько успела – будто за свои годы прожила долгую-долгую жизнь....
- Сносилась, – этим словом Лиза хотела показать, что она его поняла, – Изношенный организм, да....
Мать спала, и Борис впервые решился с кем-то поделиться
- Врачи говорят – всё....
Он бы заплакал, не таясь, по-детски, но боялся, всхлипывая, разбудить мать.
- Врачи не боги, – когда Лиза волновалась, речь ее начинала искажаться сильнее, – Я вам могу сто случаев привести, когда медики давали кому-то короткий срок, а люди жили и жили себе...Вы только не отчаивайтесь, ладно?
Борис смотрел на нее и ждал, чтобы она еще что-нибудь сказала. Ему это сейчас было нужно как вода = человеку, томящемуся от жажды.
- Не думайте о том, что будет завтра, – сказала Лиза, – Понимаете, этого не знает вообще никто. Вот мама, она сегодня тут, с вами – и довольно с вас.
Борис закивал. Говорить он еще не мог, боялся, что перехватит горло.
С одной стороны Лизе было неудобно, что в палате постоянно сидит молодой парень. Хотя Борис был тактичен – когда это было нужно, он без напоминаний выходил за дверь. Когда же Лиза засыпала – а сил у нее было мало, и она нередко дремала среди дня, ни один посторонний звук не нарушал ее сон – Борис, казалось, боялся шевельнуться лишний раз.
Зато когда Лизу стали поднимать, и ей велено было сначала стоять возле кровати, а потом делать первые осторожные шаги – помощь Бориса оказалась очень кстати, так как отец Лизы боялся в критическую минуту не удержать дочь. Борис брал молодую женщину под другую руку и вот так, опираясь на своих спутников, Лиза совершала первые свои «путешествия» – от кровати до окна, и обратно.
- Ты не думала о разводе? – как-то спросил Лизу отец.
Она заметила, что Борис стал прислушиваться к разговору и с некоторой досадой пожала плечами.
- Мне сейчас не до этого, папа. Давай отложим все эти формальности до той поры, пока я окрепну хоть немного.
- Меня одно удивляет, – сказал отец, – Почему Андрей так резко потерял к тебе интерес? Если в семье все хорошо, то не бывает такого, чтобы в одночасье вдруг исчезли все чувства. Я понимаю, если бы ты выписалась, он забрал тебя домой, ухаживал бы тобой, и, в конце концов, почувствовал, что это ему не по плечу. Тут всё грубо, но понятно. Но ведь он даже устать не успел. Сбежал сразу. И – минуточку – ведь это он во всем виноват, он же был за рулем...
- Может быть, он не хочет видеть перед глазами живой упрек. Ведь в самом лучшем случае, я всегда буду хромать, и один мой вид станет напоминать ему....
- А на нем-то ни царапинки, – сказал отец со значением, – вот как так может быть?
Лиза пожала плечами. Ей очень хотелось оборвать этот разговор.
- Рябина уже краснеет, – сказала она, глядя за окошко, – Наверное, когда меня выпишут, она будет стоять во всей красе...
- Наверное, – согласился отец, – А ты думала про работу?
- Что?! – искренне поразилась Лиза.
- Про работу, – продолжал отец невозмутимо, – Когда ты встанешь на ноги – ты хочешь вернуться на прежнее место?
- Я...я еще не думала об этом. Нет, я понимаю – если мне назначат пенсию, то на нее не проживешь. Но я надеюсь... Надеюсь,.. Это не намек на то, что вы с мамой не хотите меня содержать?
- Дур-очка. Нам теперь до конца жизни Бога молить, что вы с Сонюшкой выжили. И все-таки. Порою, болезнь помогает понять – своим ли делом ты занимаешься, или хочешь попробовать что-нибудь другое?
Прежде Лиза работала в фирме, которая занималась рекламой.
Лиза с увлечением принималась за очередной проект, да и деньги получала такие, что многим впору было ей позавидовать. Теперь неизвестно – не откажут ли ей от места из-за проблем со здоровьем? Хотя возможно и нет, ведь врачи обещают, что если она будет усердно заниматься – останется лишь хромота, да и та не будет слишком уж заметной. Почему бы начальству не взять ее назад – ведь ее считали отличным специалистом? Другое дело – хочет ли этого сама Лиза?
- Не знаю, пап, – честно сказала она, – Дай мне подумать, ладно?
Состояние ее соседки не улучшалось. И Лизе было больно смотреть и на нее, и на Бориса. Как-то, когда молодой человек ненадолго отлучился из палаты, а к ним заглянул врач, Лиза тихонько спросила, кивнув на женщину:
- Она поправится?
Врач покачал головой. И добавил:
- Парня жалко. Вы уж поддержите его...
- Постараюсь.
В тот же день отец принес новость и самой Лизе.
– Нам позвонил Андрей. Сказал, что подает на развод. Если ты не захочешь, – торопливо добавил он, – То вас сразу не разведут, потому что...
- Слишком уж некрасивая картина получается? Здоровый муж отказывается от жены –ин-валида? Ладно, пап, не будем мелочиться – давай дадим ему свободу, да и все тут. Лучше приведи ко мне Сонечку, как только ее выпишут, договорились?
Продолжение следует