— Не, иди ты к лешему, я туда не полезу, — я недовольно плюнул в зияющую рядом огромную дыру в полу и прислушался: плевок отчетливо шлепнулся об пол.
Костя противно хихикнул, осклабился и только сильнее замотылял ногами в дыре. Секунд десять в комнате стояла тишина, и мне захотелось закричать, чтобы она только поскорее кончилась.
— Зас*ал, получается? — и снова смешок. Мне ужасно захотелось треснуть наглецу по зубам, с разворота, но Костя все-таки был моим другом, и как бы я ни ненавидел его зазнайство, надо было терпеть.
Ну и ещё мне было банально страшно его бить. Всю жизнь страшно было кого-то бить. Легче было замолчать обиду, закрыться, а потом втихую отомстить. Например, стащить его рюкзак, порезать на лоскуты и поелозить им в луже. Ну или написать на листочке какую-нибудь непотребщину и подбросить учителю, при этом хитро оставив признаки, указывающие на нужного человека. Короче, в делах мести я был довольно изобретателен.
Промолчав, я принялся раздумывать, стоит ли мстить, и если стоит ― то как. Костя, как будто прочитав мои мысли, снова захихикал. Я сжал зубы до скрежета и, чтобы не смотреть на него, стал осматриваться, параллельно вытаскивая из кармана сигареты.
Мы сидели на чердаке малоэтажной кирпичной сталинки. На типичную сталинку это здание было не похоже ― двухэтажное, приземистое, широкое, с треугольной, почти как у дач, крышей. Чердак этого заброшенного дома, среди дворовых прозванного «Лживым», была местом сбора у здешних подростков, но сейчас здесь почему-то были только я да Костя.
Обычно здесь было оживленно: шум чиркающих о коробки спичек, иногда даже крутых Zippo, звон бутылок, а скучающие и пьющие от безделья подростки поплёвывали в огромную дырку в полу, кидали туда же окурки и бутылки, играли на гитаре и дрались. В общем, здесь никогда не было скучно или одиноко. Никогда... Только сегодня.
Я, наконец, вытащил застрявшую в кармане пачку и закурил. Спичку специально подольше не тушил — тишина действовала на нервы, а еле слышный треск огня хоть чуть-чуть, но успокаивал. Костя все так же молча сидел, кисло улыбаясь чем-то своему. Наконец, я, не сдержавшись, подал голос первым.
— Ну зачем нам туда лезть? Игорь узнает ― бошки нам пооткручивает. Да и нет там ничего. Они все давно забрали.
Было в моем голосе что-то умоляющее, просящее. Костик, мол, давай туда не полезем, мне, понимаешь, страшно, Костик... Самому противно стало. И реакция последовала ожидаемая.
— Сс**ло ты. Трус. Понял? — он, наконец, вытащил ноги из дырки, посмотрел на меня с мгновение, о чем-то думая и... И добавил несколько слов матом, развернулся и быстро спустился вниз по лестнице, как будто думая, что я стану его догонять и бить. Догонять я не собирался. Только оторопело глядел ему вслед и, решив, что оставлять это дело так нельзя, заорал дрожащим от обиды голосом:
— Да пошел ты!..
На большее меня не хватило. В голове снова и снова возникала мысль о несправедливости происходящего, и, наконец, решившись, я выбросил окурок, притоптал и кинулся за Костей. Я не особо понимал даже, что именно буду делать — бить его или просить прощения, но делать в итоге ничего и не пришлось. Я прошел через первый этаж, выскочил на улицу... Костя как сквозь землю провалился. Сплюнув, я снова зажег сигарету. Да и действительно, пошел он...
* * *
В смешанных чувствах я возвращался домой. По пути зачем-то снова и снова прокручивал в голове события полуторачасовой давности. Я лежал и дремал под бормочущий сбоку телек, мама пока была на работе, как вдруг зазвонил телефон, и я, вскочив, чуть не уронил шкаф и не расшиб себе лоб. Еще раз споткнулся, но добрался до трубки и сонно ответил:
— Алло?
— Лупатый, пошли гулять! Есть темка... Жду тебя на Продмаге!
Продмаг ― это, значит, такой ларек недалеко от моего дома, где всем и каждому, не спрашивая о цели покупки, колоритная тетя Катя отпускала и курево, и водку, в общем, все, что есть в ассортименте. А Лупатый ― это, значит, я. А звонил, значит, Костя. Осознав все это, я кинулся одеваться.
При встрече Костик стал возбужденно доказывать, какая пред нами открылась отличная возможность выпить и раздобыть курева недели на две вперед.
— Прикинь, старшаков, ну, Игоря там, Шабаша, Рубаху и остальных чуть в милицию не отвезли! Они на Заводе хотели нажраться, но чет там нашумели, их охранник спалил, они кое-как оттуда свалили, а все свое оставили. Вчера ночью было! Давай заберем? Прикинь, сколько там всего?..
А мне эта идея сразу не понравилась.
Во-первых, можно было получить от старших за крысятничество. А мне приходилось наблюдать за драками того же Рубахи — кулаки у него тяжелые, а я, знаете ли, людей бить не люблю и вообще боюсь.
Во-вторых, не иллюзорен был шанс нарваться на охранника. Завод, большое недостроенное производственное здание на окраине района, хорошо охранялся и днем, и ночью, и чего Игорь с остальными вообще там забыли ― было решительно непонятно.
Ну и в-третьих... Мне просто было запа дло туда лезть. Не хотелось и все. Выпить я был не такой уж большой любитель, а деньги на сигареты и так можно было выклянчить у предков. И я решительно ушел в отказ. А потом слово за слово, и вот мы с Костей и рассорились.
И как бы я ни посылал его, в глубине души все равно оставалось какое-то смутное беспокойство. Полезет ли Костя туда один? Да ни за что на свете не полезет. Но чтобы себя успокоить, домой я направился по более длинному пути, огибающему Завод, может быть, надеясь встретить Костю и по человечески с ним поговорить.
* * *
Тут почему-то всегда было мокро и склизко. В последнее время стояла не то чтобы жара, но было тепло и ветрено, и все эти лужи под ногами должны были высохнуть, оставив только огромные дыры в асфальте. Почему-то так не случилось.
Кости ожидаемо не было видно. Я промочил кроссовки, снова разозлился, обругал себя за то, что вообще сюда полез, и заторопился поскорее уйти. Вдруг меня окликнули.
Это был мой одноклассник, Гоша. Он жил недалеко, и в классе мы были хорошими приятелями, но тут, среди дворовых ребят, заметить его было невозможно. Раньше мне казалось, что он либо вообще не выбирается из дома, либо гуляет непонятно где один. Недавно я узнал, что все-таки второе: по вечерам Гоша выходил с плеером сюда, на эту слякотную улицу, с постоянными кучами неубранных листьев, грязную, вонючую...
Но когда я напрямую спросил его об этом в классе, он только сказал, что ему очень нравится гулять здесь под музыку из своего плеера. Плеер у него, кстати, был крутой, одна из новых моделей. Откуда такой у Гоши ― я не знал: он был сирота и жил с бабушкой и дедушкой. Причем чуть опоздали бы они объявиться — Гошу отправили бы в детский дом. Так что взяться такому плееру в их семье было решительно неоткуда.
В целом Гоша был хорошим парнем. Дружелюбный, добрый, не зануда и не приставала... Но сейчас мне не хотелось общаться в принципе ни с кем. Так что я демонстративно остановился, закурил, и постарался пройти мимо него. Но Гошу, конечно же, мои планы не интересовали. Он вытащил наушники, подошёл ко мне, улыбаясь, и протянул руку.
— Здорово!.. — он назвал меня по имени. Знал, что кличку свою я не люблю. Это несколько сгладило нежелание общаться, но ответил я все равно нехотя, переложив сигарету в левую руку. Гоша затоптался, кажется, увидев, что я не в настроении, и спросил невпопад: — А ты чего здесь?
Меня жутко бесил этот бессмысленный разговор, и я с неким наслаждением ответил, жестко выговаривая согласные:
— А тебе че, так прям интересно?
Он отступил и нервно сунул руки в карманы. Лицо вмиг стало озабоченным, хмурым.
— Чего злой такой?
— Да тебя это как касается?!
Я уже почти кричал, раскидывая руки в стороны. Не знаю, чего я так разозлился, и что стало последней каплей ― промоченные кроссовки, глупые вопросы Гоши или то, что я случайно потушил сигарету, когда взмахнул рукой, но теперь я буквально кипел. Гоша только пожал плечами, надел наушники и молча отправился дальше.
Мне ужасно захотелось как-нибудь напакостить ему напоследок, но я сплюнул и, уже не обращая внимания ни на что вокруг, наконец, пошел домой.
* * *
Мы с Костей сидели, стараясь дышать как можно тише. Цель была уже близка, оставался последний рывок наверх. Самый сложный рывок. Игорь и компания старших были сильно выше нас, так что они, судя по всему, спокойно залезли на крышу по железным штырям, торчащим из стены. Мы же с Костей совсем не дотягивались. Можно было бы подтащить что-нибудь, если бы не опасность нашуметь и привлечь охрану.
Так что наш путь наверх проходил по погнутой арматурной сетке, проходящей вдоль наружной стены здания. Если до этого нам с Костей еще удавалось найти другой путь, то здесь, на предпоследнем этаже Завода, других вариантов добраться до крыши просто не было.
На меня снова, в который раз за подъем, накатил страх. Я уже давно успел обругать себя за то, что, придя домой только чуть-чуть подумал, прежде чем кинуться звонить Косте и договариваться, что ладно, мол, завтра слазаем. Я даже не особо понимал, зачем мне оно надо. Но Костя обрадовался и тут же простил меня (впрочем, за свои слова он так и не извинился, и я все равно был на него слегка обижен).
— Ну, полезли?.. — спросил я, тайно надеясь, что Косте забоится и передумает в последний момент. Но Костя оказался хитрее.
— Да ты посмотри на неё, — он кивнул на шатающуюся из-за ветра решетку, — да она же свалится, если мы оба полезем!.. Тебе лезть надо. Ты легче.
Я дернулся, сглотнул и уже собрался возразить, как Костя приставил палец к губам. Снизу что-то зашумело. Наверное, охранник.
В Костиных глазах мелькнул страх, он показал на решетку, мол, лезь, я за тобой. И я повиновался.
На негнущихся ногах я подошел к решетке и начал подниматься. Ее невероятно шатало из стороны в сторону, она шумела так, что мне казалось, что слышно на другом конце города. Поднялся ветер. Я зажмурился и переставил ногу чуть выше. Не хотелось смотреть ни вверх, ни вниз — настолько было страшно, и я просто отдал управление своим рукам и ногам. И снова ногу выше...
Неожиданно за шумом раскачивающийся на ветру решетки я услышал еле слышный треск. От испуга дернулся и открыл глаза. Мгновение, еще одно... Сетку вырвало из стены, и я, закричав во весь голос, полетел вниз.
* * *
Что было дальше ― помню довольно смутно. Сначала было совсем не больно, только очень страшно, так, что я даже боялся открыть глаза, задним умом понимая, что не хочу знать, как я выгляжу после такого падения. В ушах гудело, но через шум я услышал топот и заставил себя разлепить веки. Это был Гоша. Он что-то кричал, был очень испуган. Мне же резко захотелось спать. Наверное, я потерял сознание.
Дальше помню только больницу. Плачущую маму, хмурого отца. В один день меня навестил Гоша, принёс мне свой плеер. Я все отнекивался, но он все равно мне его оставил. И целую кучу разных кассет.
Костя так и не появился. Когда Гоша в очередной раз меня навестил, я спросил, что он там, почему не приходит и спрашивает ли обо мне. Гоша грустно покачал головой и не ответил.
Тогда я впервые задумался о том, что такое настоящая дружба.
* * *
Мне, в общем, повезло. После ряда операций и долгого восстановления позвоночник все-таки сросся почти правильно. Я ходил медленно, с костылями и немного горбился, но врач сказал, что все могло бы закончиться гораздо хуже. Лечебная физкультура со временем помогла избавиться от корсета, держащего спину в правильном положении, а через некоторое время я смог перейти от двух костылей к одной небольшой трости. На алкоголь и табак после случившегося не мог даже смотреть.
С Гошей мы крепко сдружились. Меня, кажется, хотели перевести на домашнее обучение, но я настоял, что закончу школу на общих основаниях. Потом задумчивый и меланхоличный Гоша решил поступать в медицинский, захотел стать хирургом. Я долго не мог решить, что мне по душе, но в итоге пошел по стопам отца и стал инженером.
А Костю я больше не встречал. Я слышал, что после того случая он стал нелюдимым, перестал гулять с ребятами со двора, винил себя в случившемся. Через некоторое время он с семьей куда-то переехал.
Завод так и остался заброшенным и совсем обветшал. Через много лет я участвовал в решении о сносе здания и проектировании больницы на том месте. Гоша беззлобно ворчал о том, что из-за моей стройки там теперь не погуляешь с плеером, но на самом деле был очень рад, и после окончания стройки даже перевелся в новую больницу на должность главного хирурга.
«Случайностей не существует – всё на этом свете либо испытание, либо наказание, либо награда, либо предвестие», — Вольтер, французский философ-просветитель XVIII века.
---
Автор: МиР
---
Отдать сына
Еще с детства Боря четко усвоил три вещи: никогда ни с кем не спорить, никого не обижать почем зря, радоваться малому. Так его учил отец. Так ему говорила мать.
Родители у Бори были простыми людьми. Алексей и Катерина работали на торфяных заготовках под Ларьяном, где и познакомились. Сначала Леха, искоса поглядывая на веселую Катюшку, не решаясь завести с ней разговор, просто толкался поблизости, маячил перед ее глазами, стараясь попасть в поле зрения Кати – вдруг заметит, заинтересуется: что за славный парень туда-сюда шныряет? Ничего такого он из себя не представлял, конечно, обычный русский гражданин. Серые глаза, нос картошкой, невеликий рост, незавидная стать, человек, как человек. Но – вдруг?
Катя тоже к писаным красавицам не относилась. Коротенькая стрижка, носик уточкой, белесые бровки, крепенькие ножки – обычная девчонка, уроженка северозападного края, где женщины, в основном, такие и были: маленькие, серенькие, деловитые мышки-норушки. Но вот смех у Кати был – заслушаешься: звонкий, колокольчиком, мелодичный. Такой смех Лешка только в кино слышал, когда раскрасавицы актрисы смеялись. За душу берет. И голос у Кати был мягкий, ласковый, успокаивающий. В общем, Леха Катю за голос полюбил.
Однажды комсорг молодежной бригады Костик Карельский притащил в барак, где это лето проживали ребята, проигрыватель. Из жилой избы местного аборигена провели длинный шнур, подключили музыкальный аппарат и завели музыку. Репертуар был не особо богатый, модные пластинки купишь, разве что, у спекулянта, но песни играли душевные. Соскучившаяся по культурному досугу молодежь устроила веселые танцульки. Парни, раздобывшие в сельпо несколько бутылок «Золотой осени», осмелели и рванули приглашать девушек на «медляк». В числе дерзких смельчаков был и Лешка. Он повел Катю в круг, и та не стеснялась обнимать его за шею.
После торфозаготовок они поженились, потому что «так положено». Погуляли маленько – нечего и мозги друг другу пудрить. Свадьба была культурной, родственники брак одобрили и весело топтались под гармошку в просторном доме Лехиных родителей. Как положено, через девять месяцев родился Борька.
К тому времени Алексей и Катерина устроились на постоянную работу в совхозе, получив от государства однокомнатную, благоустроенную квартиру. Борька пошел в ясли. В общем, потекла у Лехи с Катей счастливая семейная жизнь, где не было места буйным страстям и шумным скандалам. Алексей старательно трудился в котельной и наряду с грамотами получал неплохую зарплату, а Катерина, оттрубив смену на животноводческом комплексе, успевала рачительно вести домашнее хозяйство. И отлично справлялась, несмотря на отсутствие стиральной и посудомоечной машинок, пылесоса, микроволновой печи и прочих полезных вещей, облегчающих жизнь любой женщины в наше время.
Боря рос в спокойной атмосфере. Ему повезло. Почему-то его самые обыкновенные родители сумели жить необыкновенной жизнью. Отец выпивал только по праздникам, а выпив, не зверел, а, наоборот, становился весельчаком и озорником: много шутил, рассказывал смешные анекдоты, показывал (как говорила мать) концерты, в которых представлялся то директором совхоза, то школьной учительницей, то противной соседкой по дестничной площадке, здорово угадывая их манеры и привычки. Хохотали и домашние, и родственники, и гости.
После «концерта» Алексей зевал, отказывался от чая с тортом и уходил спать. А на утро после торжества требовал серых щей и позавтракав, был как огурчик, никогда не опохмеляясь и не превращая опохмел в очередную пьянку. Он таскал Борю за собой всюду: на рыбалку, по грибы-ягоды, на работу, в гости, на огород… Да, кстати, садово-огородные работы Борин отец обожал. Когда другие мужчины увиливали от типичной «бабьей» вошкотни с грядками, Алексей с удовольствием копался в земле: полол картошку, подвязывал помидоры, выписывая диковинные сорта.
- Папа, ну это не мужская работа, - удивлялся Борис.