«Я тут, с вами, в этом большом мире, где все такое интересное!» — вот что мне хочется сказать всем взрослым. Тем, кто выжидающе смотрит на меня, садится на корточки, соблюдая священное правило контакта глаза в глаза, и настойчиво просит: «Скажи». Требует: «Повтори.» Но слова ускользают от меня, как бабочки.
Я вижу, как другие дети играют и смеются, я хочу тоже, но не могу сказать то, что думаю. Почему мне так сложно?
Я знаю, что у меня есть мысли. Я вижу картинки в голове, но когда открываю рот, получается что-то непонятное. Я умею говорить свое имя: «Ми-и-и». Меня зовут Миша.
Я думаю о машинках, они такие яркие и быстрые. "Бип! Бип!", — мне отчаянно хочется закричать, но выходит только «и-и-и». Я смотрю на других детей — они могли бы быть моими друзьями, но я не знаю, как им объяснить, что я хороший, люблю маму и машинки, а еще животных, и что мы можем дружить. Дети играют в прятки, у них есть слова: «Я иду искать!» и «Вот ты где!» А у меня только сердце стучит, так быстро, как будто оно хочет говорить за меня.
Мама часто обнимает меня. Она понимает, что мне нелегко. Я чувствую, как сильно она любит меня. В папе я не уверен. Как будто у него закончился внутри какой-то заряд, чтобы любить меня. Он сомневается. Он тревожится: «Нашему сыну исполнилось три, а он совсем не говорит! У него все в порядке с головой? Почему ему не назначат лекарство, которое заставит его мозг складывать буквы в слова?» Папа мной недоволен. Он хочет другого сына, который сможет говорить ему все на свете. Тогда папа перестанет тревожиться, и будет улыбаться. Ему нужен другой Миша. Миша, который рассказывает сказки с утра до ночи. Мне страшно, что папа тоже об этом думает. Он откажется от меня. И тогда я всегда буду всегда жить в садике. Даже вечером и ночью.
Когда я пытаюсь что-то сказать, мамины глаза полны ожидания. Она знает, что я тут. Что я понимаю этот мир.
Я тоже ждал, когда у меня начнут получаться слова, но ничего не выходило. И я перестал ждать. Иногда я просто рисую, что чувствую: красные прямые линии — я злюсь. Черный дом с закрытыми наглухо дверьми — я хочу побыть один. Синее небо — я знаю, что мир большой и интересный.
В садике дети отвечают на вопросы, а я сижу и слушаю. Всё это очень просто: корова говорит «му-у-у». Птица канарейка поет в клетке на подоконнике. У меня вдруг возникает странное чувство, будто в горле что-то сжимается. Будто внутри у меня клетка, а в ней маленькая желтая канарейка. Она хочет петь. Она хочет на свободу. Она в клетке. Грустит.
Я улыбаюсь, чтобы никто не заметил, но внутри меня так много слов. И еще страх, зависть, злость на эту запертую клетку в моем горле.
Может быть, я не один такой? Есть другие, которые тоже иногда не могут сказать, что думают? Мы можем быть вместе, просто молчать и играть, и это было бы чудесно. Я люблю слушать, я люблю мир вокруг и верю, что когда-нибудь мои слова будут летать, как птицы.
Сегодня я попробую снова. Я возьму карандаш, нарисую еще одну машинку и покажу всем, что тоже умею говорить — пусть даже на своем языке.
***
Мишина мама во всем винила только себя. Не уберегла, не смогла накрыть крыльями любви своего мальчишку, когда он был ещё у нее в животе. Случился такой сильный токсикоз, что пришлось лежать в больнице под капельницами. Потом еще несколько раз звучало страшное: «угроза невынашивания», оно повисало в воздухе больничной палаты, проникало в ее душу сомнениями и страхами, снова укладывало ее на лопатки. А нужно было не бояться. Нужно было отчаяннее бороться за мишкино здоровье.
Педиатр говорила, чтоб она не выдумывала себе. Да, так получилось, что у мальчишки все идет чуть с отставанием. Да, он в младенчестве неохотно гулил, поздно начал лепетать, а модулированного лепета, когда младенец имитирует речь взрослых музыкальной абракадаброй, смешным мурлыканьем, когда подражает интонации мамы — не было вовсе.
Миша не заговорил к двум. Обследования ничего конкретного не показали: на электроэнцефалограмме был, как выразился невролог, «небольшой беспорядок», что значило: ничего страшного, просто мозг развивается с отставанием. Но развивается! Значит, надо ждать и развивать ребенка.
Ближе к двум годам стало понятно, что Мишка еще и левша. Такие дети вообще часто выдают нарушения речевого развития, сообщила врач. Речевые центры у них находятся в правом полушарии, не в левом, как у правшей. Но полной зеркальности нет. Леворукие детки сложнее растят межполушарные связи. Все им дается труднее. А речь, случается, появляется с опозданием и возникает скачками. Впрочем, прогнозы тут делать сложно: лекарства и физиотерапия в их поликлинике толку не дали, игровая терапия и модная сенсорная интеграция нравились Мише, но тоже как будто ничем ему не помогали.
Сможете предположить, что не так с мишиной речью?
А продолжение, конечно же, следует.