Как мог Илья Кабаков так думать:
«Надо сказать, что предложение сделать парную выставку – нашу и Лисицкого, которое в свое время сделала дирекция Эйндховена, конечно, сначала безумно напугало и удивило. Во-первых, это встреча с абсолютной классикой и с невероятно авторитетным в мировом отношении автором. Во-вторых, это противоположная мне по эстетическим и каким-то психологическим моментам личность. Все говорило о том, что эта встреча совершенно невозможна, что это встреча чужих по духу людей. Дело в том, что по своему психическому состоянию мы принадлежим абсолютно к другому времени жизни в советской стране. И никакого интереса у меня в то время – 1950–1980-е годы, когда мы жили в СССР, – никакой симпатии, можно сказать, к авангарду, кроме какого-то абстрактного уважения, не было. У меня не было чувства продолжения эстетического или содержательного смысла того, что называлось русским авангардом. В образовании у нас был полный временной провал, как хорошо известно, потому что для советских людей авангард не существовал вообще – ни в образовательном, ни в музейном пространстве. Для меня это была полностью исчезнувшая эпоха. Это то же самое, что сказать: у тебя есть какие-то отношения с Античностью. Никакой Античности не было, были потеря языка и потеря смысла того, что говорилось в этой Античности.
Мы жили, как тогда казалось, в навсегда остановившееся время. И существовал совершенно сформировавшийся (окончательно, как мы считали) советский язык официального советского искусства. Наше образование полностью миновало не только русский авангард, но и весь западный XX век. Мы жили в какой-то тотальной советской инсталляции, которая поставлена на многие тысячелетия вперед; каждому было понятно, что она не изменится. Я хочу этим сказать, что никаких надежд на подобную встречу с авангардом не существовало. Но когда на тебя «сваливается» такое необыкновенное честолюбивое предложение встречи с классикой… Правда, у нас был опыт совместных выставок с другими художниками: мы работали с Кошутом, Яном Фабром, Болтански. Но это были встречи с современниками» (https://igumo.ru/design/news/vystavka-priurochennaya-k-80-letiyu-ili-kabakova/?new=2023).
И тут я должен извиниться перед читателем, не привыкшим к скачкам мысли автора, не описанным словами. Это стиль потока сознания. Благодаря ему я улавливаю тончайшее, о котором, собственно, всегда пишется моя статья.
Я извиняюсь, что, написав название данной статьи и первую строчку, я стал думать и пришёл к выводу, обратному названию: я опять понимаю!
Дело в том, что, написав название, я думал дать цитату из Кабакова, добытую Свибловой, короткую. А потом подумал: а не поискать ли мне полную беседу Свибловой? Полную я не нашёл, но нашёл более пространную. И в конце её – с перечислением приемлемых Кабаковым художников, с «Кошутом, Яном Фабром, Болтански». Приемлемых в пику неприемлемому Лисицкому.
А первых двух я уже разбирал (см. тут, тут и тут).
И стало ясно, почему Кабаков боялся выставки, совместной с Лисицким – он его просто не знал. Думал, что Лисицкий, как первый просоветский (таково расхожее мнение), был не притворщик, как поздние просоветские. Думал, что сам он (и перечисленные им, как приемлемые: Кошут, Фабр и Болтански) противоположен честному просоветскому как нечестный и внесоветский. – Вот и боялся.
Кошуту и Фабру – читаю – я отказал в искренности. Они годились для такого вывода. Кабакова я теперь решил быстренько лишить искренности, чтоб он стал годиться для такого вывода. А незнакомство Кабакова с Лисицким, тоже притворщиком, объясняло, повторяю, его боязнь с ним вместе выставляться.
То есть придумавшие эту совместность получались пронзительными, всё понимающими. А я – вслед за ними – тоже.
Видите, читатель (если найдётся такой, не плюнувший на сию муть), сколько много произошло после того, как я написал название, до вот этого места?
Мне осталось только проверить на Болтански, что и он притворщик, и всё будет в порядке. И я даже уже мысленно проверил. И сейчас отчитаюсь.
«Это серия снимков, на каждом из которых 26-летний художник изображает себя маленького: на одном он ест, на другом — возвращается домой из школы, а здесь озорной Болтански катается по перилам. Фокусируясь на повседневных действиях, которые он наверняка совершал, будучи ребенком, художник как бы ручается самому себе, что все это и правда с ним происходило, даже если он ничего такого не помнит, и дополнительно закрепляет реальность каждого события точной датой — конечно, выдуманной.
…конструирование фиктивной автобиографии, полной мельчайших деталей, отчасти вызвано безрезультатными попытками найти реальные доказательства собственного существования. Нелепость этих попыток ясно отражена в «Реконструкции поступков», где здоровый парень кривляется и изображает маленького мальчика…
…вновь обнажая невозможность сохранения памяти о себе» (https://artguide.com/posts/2453).
Старая, во всяком случае со времени Ницше, история про бессмысленность жизни, про неприятие смерти и других фундаментальных признаков Этого мира – неизвестности (о ней дальше пойдёт речь.
Я ошибался с Кабаковым, думая при первых подходах к нему, что вдохновение у него рождено подсознательным идеалом философского ницшеанца. Просто для меня стало неожиданностью то, где он сумел увидеть Неизвестность. Я и подумал, что ТАКОЕ – не иначе как из подсознательного идеала родом.
Вверху написано: «Таблица XXIX», внизу – «Зайчики».
На самом же деле Неизвестность тут и в сотнях (или сколько там? – тысячах) произведений концептуалистов в том, что плоскости здесь две: 1) одна – без глубины – на которой нанесены надписи и 2) другая – с глубиной (морковка и заяц нарисованы объёмными). И тонкошкурые художники, понимаете ли, не могут перенести ТАКУЮ Неизвестность в Этом мире и потому идеал их – убежать в принципиально недостижимое метафизическое иномирие. Зачуханный за полтора века эксплуатации идеал.
А концептуалисты, хитрованы, напускают таинственности и гребут деньги на буквально ничём.
Как и Лисицкий на заре советской власти, черпнув (см. тут) у искреннего таки Малевича его подсознательного бегства из отчаяния (анархия никем не принимается) в метафизическое иномирие, выраженное тем, что предметов уже нет, а ближе/дальше ещё есть (черпнув супрематизма).
Но для Киры Долининой неведения Кабакова о Лисицком нет (она то место взяла и не процитировала), и она восхищается идеей соединить этих двух в одной выставке:
«Однако для западных кураторов это не столько попытка примирить в одном пространстве двух гениев, сколько обобщение иного характера, это способ показать социализм начала и конца, от мечты к реальности, от розовой юности к старческому гниению» (http://loveread.ec/read_book.php?id=100990&p=50).
10 сентября 2024 г.