Аполлон и Дионис
В «Рождении трагедии из духа музыки» (1872) Аполлон и Дионис фигурируют у Ницше как два бога, два принципа искусства или даже «двойной художественный инстинкт природы». Схематически их можно изобразить так:
Лирика, народная песня и трагедия
Если аполлоническое искусство выражается в живописи, скульптуре и таких словесных жанрах, как эпос, то дионисийское воплощается в музыке, и в таких жанрах, как лирика, народная песня и трагедия.
Лирическое искусство отличается тем, что сюжет в нем не о богах и не о каких-то общезначимых событиях, а о самом себе. Но Ницше трактует это «о себе» очень специфически. С его точки зрения, лирическое творчество это творчество «гения мира», в котором эмпирический поэт представляет лишь персонажа или символ. В нем автор является медиумом, через которого единый истинно сущий субъект празднует свое спасение в иллюзии. Лирик в акте художественного творения сливается с «Первохудожником мира».
Народная песня же представляет собой множество куплетов, положенных на одну и ту же музыку. Что Ницше трактует как подражание музыке в словах и выражение музыки в образах.
Наконец, трагедия также представляет собой соединение дионисизма и аполлонизма, музыкального и пластического. Можно выделить такие элементы трагедии, как Музыка, Миф и Трагический герой.
Мистическая концепция музыки
Музыка выражает исконное противоречие и страдание Первоединого. Ницше очень много в данной работе использует это понятие. «Первоединое», весьма похожее на шопенгауэровскую волю, – есть сущность подлинно сущая, вечно страдающая и исполненная противоречий.
Единая основа мира, по Ницше (периода написания этой работы!) – вечное изначальное страдание. Первоединое в роли этой основы хочет забыться в иллюзии от своего страдания.
Первоединое превыше всех явлений и является источником явлений. Наше эмпирическое существование же, как и бытие мира вообще, – есть возникающее в каждый момент представление Первоединого. То есть иллюзия, майя (именно такие слова Ницше использует вслед за Шопенгауэром).
Первоединое стремится к иллюзии, видениям, чтобы забыться от своего страдания. Оно стремится к «спасению путем иллюзии». Так как эмпирическое бытие это иллюзия, то сновидение и искусство есть иллюзия в иллюзии. Также «спасением через иллюзию» для Первоединого является принцип индивидуации (principium individuationis).
Если аполлонические образы играют роль спасительной иллюзии, а мир представлений и есть эта иллюзия, то музыка как бы выражает не явления, а вещь в себе или сущность. В одном месте Ницше прямо так и пишет: «Как бы наглядно мы ни двигали, ни оживляли и ни освещали изнутри образ, он всегда остается лишь явлением, от которого нет моста, ведущего в истинную реальность, в сердце мира. А из этого-то сердца и говорит музыка»; «музыка есть подлинная идея мира».
Миф
Второй элемент – это миф, а конкретно трагический миф, связанный с трагическим героем.
Но Ницше также пишет интересные вещи о мифе вообще. Он называет миф «сгущенным образом мира» и утверждает, что без мифа всякая культура «теряет свою здоровую творческую природную силу», «лишь обставленный мифами горизонт подводит итог развитию культуры как целого в качестве единства».
Современность он называет результатом сократизма, направленного на уничтожение мифа. Из чего проистекает огромная потребность в истории, собирание вокруг себя бесчисленных других культур (чужих мифов) и пожирающее стремление к познанию.
Трагический герой и радость
Трагедии, как известно, построены на неких неразрешимых конфликтах, рождающих несправедливость, которую терпит герой, и страдает, и часто в результате погибает. Герой представляется зрителю невинным в качестве индивида, который безуспешно борется с неумолимым роком.
Ницше размышляет над тем, зачем греки придумывали такие истории и почему они доставляли им эстетическое удовольствие.
Один из ответов Ницше состоит в том, что трагедия выражает ужас и абсурд бытия. В трагедиях происходит ровно то, что происходит в жизни и лежит в сущности бытия (несправедливость, противоречивость и негармоничность).
Аполлоническое искусство же помогает примириться с этим. Возвышенное он называет эстетическим укрощением ужасного, а комическое как эстетическую разрядку отвращения, вызываемого абсурдом. В этом контексте Ницше пишет про «аполлоновский обман», освобождающий нас от «бремени дионисовского напора и чрезмерности».
Ницше считает, что зритель трагедии «содрогается при виде страданий, постигающих героя, и все же предчувствует в них какую-то высшую, бесконечно более могучую радость», он радуется гибели героя.
Эта радость – еще более труднообъяснимый феномен. Ницше говорит, что радость, порождаемая трагическим мифом, имеет характер, сходный с наслаждением диссонансом в музыке. Одно из объяснений Ницше такое: «трагический миф должен убедить нас в том, что даже безобразное и дисгармоническое есть художественная игра, в которую воля играет сама с собою в вечной полноте своей радости». То есть оно связано с понятием единой сущности мира, которая почему-то уже не страдает, а радуется. Но также это объяснение связано с концепцией искусства, оправдывающего мир. Как он пишет, «жизнь и мир могут быть оправданы лишь как эстетический феномен».
Миф о Дионисе
С другой стороны, Ницше это также объясняет через интерпретацию мифологии. Он находит у эллинов «мистериальное учение трагедии». Оно предполагает, во-первых, глубинную интуицию единства всего существующего, а во-вторых, взгляд на индивидуацию как изначальную причину зла.
Так он трактует миф о Дионисе, растерзанном титанами, рассматривая этот миф как космогонический. И всякий трагический герой, как считает Ницше, это Дионис (под маской персонажа). Разделение представляет собой превращение в воздух, воду, землю и огонь. Кроме того, из улыбки Диониса «возникли олимпийские боги, из слез его – люди». Но в конечном итоге образовался «разорванный, раздробленный на индивиды мир».
Дионисийское искусство же дает радостную надежду, что можно разрушить оковы индивидуации, и дает предчувствие восстановленного единства.
Конец индивидуации в этом мифе связывается с «грядущим третьим Дионисом», новым возрождением Диониса, которое и будет знаменовать конец индивидуации.
