Ровно 35 лет с момента моего авторского дебюта. Тридцать пять...
Ну как «ровно»… Точной даты я не помню. Если бы я знал о своей будущей роли в мировой литературе, то, конечно, я бы запомнил тот знаменательный день. Точнее – ту знаменательную ночь, когда я написал свой первый текст. Школьные сочинения не в счёт, я имею в виду то, что «ушло в народ» и имело в нём некоторый, в том числе весьма неожиданный «успех».
Но это точно был август. И точно 1989-й год. Между 1-м августа, датой приказа о зачислении в списки части, и днём принятия присяги.
Где-то между первым и последним числом августа конца прошлого века, где-то между Окой и Енисеем, где-то между Мурманском и Кушкой, где-то между рязанскими берёзками и сосёнками, где-то между полуночью и подъёмом я написал гениальные строки: «…
Впрочем, я абсолютно не помню, что же именно я тогда написал. Дело было в полевом лагере военного училища, в глухой рязанской тайге.
Этот лагерь на советских топографических картах был обозначен как «Пионерский лагерь», секретность, и всё такое. Почему-то рядом с «пионерским» лагерем располагался полевой аэродром, городок боевой работы, инженерно-сапёрный полигон, стрельбище и много ещё всякого для разнообразного «пионерского досуга».
Ну, мало ли чем занимались пионеры в Союзе в промежутке между авиамоделированием и переводом старушек через дорогу. Да и разглядеть всё это в далёкой глуши могли только очень специальные специалисты, страна-то у нас немаленькая.
Лагерь располагался возле речки, в низинке, из чего следовало какое-то невероятное количество комаров. Я уверен, что при выборе места для полигона его древние основатели ходили со специальным «комарОметром», чтобы определить их максимально возможную концентрацию. В рейтинге «тягот и лишений», которые военнослужащий обязан «стойко переносить», комары занимали пусть и не самое первое, но всё-таки одно из ведущих мест. И послужили возникновению чУдной традиции: Похороны комара.
Хотя, возможно, я наговариваю на комаров. Говорят, есть места, где комариные популяции гораздо гуще. Чукотка, например. Не знаю, пока не бывал, верю охотно. В конце концов, в пионерском лагере между комарами было вполне достаточно воздуха, чтобы дышать.
И вот однажды, в августе… нет, не 44-го, а 89-го, я стоял в этом лесу в наряде. Со мной в наряде стояли ночь, тишина и хорошая погода. Я яростно хотел спать.
«Хочу спать» – это перманентное состояние любого военнослужащего организма с момента призыва и до дембеля включительно. В армии сон это не физиологическая потребность, а разновидность поощрения.
На первом месяце службы поощрение заслужить практически невозможно, предыдущую ночь я поспал очень так себе. Мы что-то там отрабатывали по нормативам, пока под самое утро командиру не надоело на нас орать, и он всё же дал команду «Отбой!» А потом наступил наряд, ночь, а до следующей (чисто теоретической) возможности поспать было никак не меньше 20-и длиннющих часов.
И тут часы пробили полночь… Это такая фигура речи, могу себе позволить. Никаких часов там не было, тем более с боем, и, скорее всего, была совсем не полночь. Но всё интересное в книгах случается именно в полночь.
Полночный бал в нехорошей квартире у Булгакова, в полночь Золушка теряет хрустальную обувь и карету, является Мышиный король и картёжник Герман из «Пиковой дамы».
Поэтому – часы пробили полночь! Что делает человек, когда яростно хочет спать, а спать-то ему как раз категорически нельзя? Допустим, он едет за рулём, бежит в платье с рюшечками с бала, стоит в наряде. Человек начинает себя всячески бодрить. Стукать дланями по ланитам, приседать, махать руками, протирать лицо прохладным или обливаться ледяным.
Я же достал тетрадку и вывел каллиграфическим почерком первое слово: «Спрут…»
Да, именно с этого слова всё и началось. Не будем считать блокнотик с полудетскими стихами и пару сценариев для школьных спектаклей – это не серьёзно. Да и «Спрут…», собственно говоря, тоже несерьёзно. Я пробовал шутить и активировать оцепенелый мозг, который норовил вырубить тело, ссылаясь на ярко мигающую красную лампочку «Предельная перегрузка! Немедленно отключите устройство от сети!»
Я точно помню название моего первого рассказа: «Спрут по-Селецки».
Такое вот глупое название. Сельцы – это ближайший к нашему «пионерскому лагерю» населённый пункт, куда приходили для нас письма. А потом из леса выходил «почтальон» в погонах и уносил все эти письма со странными адресами куда-то обратно в лес. Жители Селец даже не подозревали, чем там в лесу занимаются «пионеры», скорее они вообще о них ничего не знали.
Сельцы! Деревню Сельцы, что в Рязанской губернии, знают немногие, а вот «пионерлагеря» с таким именем вспомнят десятки тысяч «пионеров», уверен.
Что на порядки превосходит население деревни, давшей им название. Ожидаю в комментариях примерно следующие тексты от травмированных пионерским детством прошлым:
«Связь. 81-85». Или: «Автомобилка. 77-81», «Два КуКу. 91-95». Или «КАУ. 89-93».
Для непосвящённых, и именно поэтому счастливых, – это такое название «пионеротрядов» в лагерях с датой смены.
Для посвящённых добавлять не нужно ничего.
А почему спрут?..
Сейчас мало кто знает такого актёра, как Мигеле Плачидо, а уж сериал «Спрут» так и вообще – древность мохнатая. Но в конце восьмидесятых это была культурная бомба.
Тогда бывший заслуженный комбайнёр Ставрополья Михал Сергеич, а позже рекламное лицо мелкой пиццерии, уверенно вёл страну в светлое, но капиталистическое будущее, и одной из первых ласточек этого будущего были западные сериалы, проникшие на наше телевидение.
По современным меркам эти сериалы являются короткометражками, но тогда «Рабыня Изаура» и «Спрут» пленили всю страну своей новизной формата и необычность сюжетов.
«Спрут» повествовал о героической борьбе честного комиссара полиции с сицилийской мафией в самой настоящей Италии, а не в голливудском «Крёстном отце». Какие звучные имена персонажей там ласкали слух!
Коррадо Каттани, Терразини, Раванузо, Камастра, Лео Ди Мария, Санте Чиринни...
Вспоминается малоизвестная, но великолепная миниатюра Хазанова, о том, как группа наших туристов в Италии (капстрана!) впервые в советской истории посетила стриптиз-бар (немыслимо!).
А может, потому и великолепная, потому что малоизвестная?
Там в персонажах были маленький оленевод Бельдыев, рыжий турист из Воронежа, подозрительный харьковчанин, товарищ Мамаладзе из Батуми, старший группы, конечно же из КГБ, и итальяночка-стриптизёрша. В своё время я слушал этот монолог на подпольных кассетах, сейчас доступно и послушать, и почитать вполне себе легально.
Одно то, как Мамаладзе из Батуми определял «спинным мозгом» какого цвета волосы у приближающейся к нему со спины девушки, заслуживает внимания и потраченного времени:
«... Мамаладзе вдруг напрягся, ноздри его вздулись, на шее выступили вены.
– Бландынка! – сказал он, – Я спинным мозгом чувствую – бландынка!..»
Рекомендую в качестве стандартного анекдота в тему.
Но я к чему за старый монолог? За звучность. Цитата:
«... Женщина, однако, не уходила. Она все ещё вставала в позы, казавшиеся ей пикантными, зазывала танцевать, но лицо у неё сделалось жалобное, и тушь потекла…
– Финита! Финита контракто! – вдруг запричитала она. – Мужчино индифференто! Мужчино абсолютно индифференто! О миа импресарио! Финита! Финита!
– Ясное дело, – перевел воронежец, – волчьи законы. Оскал капитализма. У нас бы до пенсии стриптизила себе потихоньку, никто бы слова не сказал!
– Финита! Финита! – продолжала стонать итальяночка, но вдруг махнула рукой, приблизилась к столику и по-русски зашептала: – Едва концы с концами свожу! До каждой получки у соседей стреляю! Не губите, соколики! Не дайте пополнить многочисленную армию итальянских безработных! Детишек двое, муж к другой ушёл. Кобелина!
– Какие же всё-таки имена звучные в Италии! – восхищённо сказал подозрительный харьковчанин, – КобелиНО!..»
Пытаясь возбудить свой отключающийся мозг я стал писать. Ну кто чем балуется, про моего кота даже начинать не буду. И решил переписать сценарий «Спрута» сицилийского на селецкий манер. А нужно сказать, есть очень несложный жанр, название которого я не знаю.
Берёшь известное произведение, фильм, сюжет, и перегов… переделываешь его под другое время, с другими участниками и фразами. Делаешь далёкое близким и узнаваемым для читателей-слушателей. Сюжет «Ромео и Джульета» современным сленгом в коллективе, где есть Рома и Юля зайдёт на ура. Перенеси Верону в Воронеж, добавь созвучий – и весь Воронеж твой. Таких примеров – масса.
Самое сложное во всём – идея. А облечь её в слова, придать форму – не трудно. Адаптированный сценарий называется. Узаконенная форма плагиата.
Поэтому сюжет про мафию и полицию был подарком, адаптировать его под лесные мотивы было совершенно нетрудно. Только я сместил акценты: плохими в рассказе стали полицейские. Они придирались, постоянно кричали и бросали в тюрьмы благородных мафиозо, которые были, конечно, не очень законопослушны, но были весёлыми, задорными, хулиганистыми, и, в целом, симпатишными. Как Карлсоновское привидение с мотором.
Чтобы нельзя было узнать кого я имею в виду, всем персонажам я присвоил «другие» имена. Мало ли что? Конечно – максимально итальяноподобные. Но с местным колоритом.
Мафиози звались Феодорини, Костинузо, Сапожелли и прочие подобные «итальянцы». В которых легко узнавались Фёдоров, Костинов, Сапоженко и прочие подобные действующие лица.
«Злые» полицейские имели имена Бобрини, Криволапчелло и Ди Шевчано. Капитаны Бобриков, Криволапчук и старший лейтенант Шевченко могли бы и обидеться, но откуда ж им знать, что там по ночам боец чиркает в своей тетрадке для конспектов. Абсолютно неоткуда.
Так думал я, и жестоко ошибался. Но мой мозг проснулся и увлёкся этим развлечением, я исчеркал несколько страничек, а там взошло солнце, продолжился наряд и служба, о своём «Спруте» я благополучно забыл.
Скорее всего я бы выкинул его не придавая ни малейшего значения. Как не придаёшь значения цветочкам, квадратикам и стрелочкам, которые механически рисуешь на листочке в раздумьях.
Только в тетрадке оставалось ещё немало страниц, и поэтому она не полетела в печь немедленно.
Но: «Протестую! Рукописи не горят!» Выяснилось, что и не теряются.
– Слушай, ты задачу по разведке решил? Дай списать! – однажды поутру спросил меня мой земляк и мой тёзка Феодорини, то есть, Олег Фёдоров, не подозревавший, что он уже прототип литературного персонажа.
– Возьми. Синяя тетрадка в тумбочке.
Феодорини, Олег, то есть, взял тетрадку, пролистал её и наткнулся на явно неуставной текст. Заинтересовался и спросил:
– О! А что это?
– А… Спасибо, что напомнил. Фигня всякая, вырвать нужно, чтобы Верблюд не увидел.
«Верблюдом» звали преподавателя, полковника с кафедры разведки, который хоть и был полковником, но два и два мог сложить очень легко. А может, именно поэтому он и был полковником. Несмотря на погоны, он умел в аллюзии, да и узнать Криволапчука в Криволапчелло было совершенно нетрудно. После чего меня бы ждали неизбежные неприятности.
Олег успел пробежать глазами несколько строчек «всякой фигни» прежде, чем я вырвал страницы.
– Дай почитать! – неожиданно попросил он.
Я удивился не меньше, чем если бы он решил станцевать партию «Маленьких лебедей» в кирзовых сапогах. Заняться нечем?
Армия искони сильна тем, что личный состав всегда «занят». Любые сторонние действия происходят за счёт поминутно считанного свободного времени, которого категорически мало. Либо за счёт чего-то. Книжку можно почитать только на занятии, в несомненный ущерб этому занятию. Любая инициатива – наказуема, любая трата времени – нецелесообразна.
Армия вообще самое лучшее место для осознания простенькой, но великой библейской мысли, о том, что время – самое дорогое, что есть у человека.
– Ну… читай. Верни только, – и Феодорини ускакал куда-то, цокая подкова... нными кирзачами.
Хихикающий и давящийся от смеха тёзка быстро привлёк внимание сотоварищей. Курсантское общество жадно до развлечений, а тут несанкционированная веселуха.
– И чё ты тут ржёшь в одну харю персону? Колись! – вежливо спросили у Олега и заглянули ему через плечо.
– А ну-ка дай потом мне, – сказал Сапожелли.
– И мне! И мне! И мне! – быстро раскупили «абонементы» остальные, установив очередь.
Рукопись Листочки ушли «в народ», и больше я их не видел. Попытка их найти была безуспешной.
– Я Пете отдал. А я Серёге, скажи, Серёга! Да, отдал, но у меня Карен попросил, у него спрашивай, – в общем, внучка за бабку, Жучка за внучку, кошка за Жучку, так и репке конец, а кто слушал – молодец!
Интересно всё же: Почему в сказке про репку имя собственное имеет только сучка собака?
Я искал своё «творение» с одной единственной целью – гарантированно его уничтожить. А не «сохранить для истории», или ещё чего подобное. Ещё чего! Просто спросонья, устатку, под утро и при отсутствии цензуры я допускал там такую «свободу слова», что некоторым лучше было и не видеть.
Я ДЛЯ СЕБЯ ПИСАЛ! Поэтому в выражениях не стеснялся, и там попадалось очень забористое. Зато потом вдруг начал стесняться, когда вспомнил, но было поздно. Но Булгаков был прав: «Рукописи не теряются!»
Прочитанное развеселило армейский коллектив и послужило поводом для дальнейшего баловства и шуточек. Друг к другу стали обращаться «по именам» из моего «Спрута». Многие сохранили эти прозвища до сих пор. Меня лайкали хлопками по плечу, комментировали в реале: «Ну ты красавчег! Пеши исчо!» и уважительно посматривали. Я сразу набрал подписчиков в размере всего курса.
А потом… А потом меня вдруг вызвал к себе в канцелярию Криволапчелло. Капитан Криволапчук, то есть. Зевс-громовержец потребовал меня, презренного, к себе на Олимп.
Напомню, это первые дни-недели в армии. Это период, когда из амёбообразных гражданских организмов жёстко, жестоко и очень больно куют заготовки (всего лишь) для боевых единиц и слаженного подразделения.
Командир в этот период – это недоступный небожитель, абсолютно инфернальное существо, ужас, летящий на крыльях ночи. Он вездесущ, всемогущ, злобен и безжалостен. Свою волю он излагает лающими уставными командами и утончённой обсценной лексикой. Только она великолепно характеризует нашу неумелость, растерянность и испуганную реакцию на новизну обстановки.
Именно такова его роль на первом этапе в продуманной системе подготовки военных организмов.
Командир всегда строг, подтянут, везде побрит и пахнет одеколоном. Когда я впервые увидел его в трико и домашних тапочках, я испытал культурный шок, подобный тому, какой испытывает подросток, когда узнаёт, чем же на самом деле занимаются его папа с мамой в родительской спальне.
ДА НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! ЭТО ЖЕ!.. ОНИ ЖЕ!.. Ну как же так!!!
А вот так, сынок, это – жисть.
И вдруг: «Такойтов! К командиру!» – явил мне судьбу дневальный.
Тот самый наряд и ночная графомания случились больше недели назад, по армейским меркам – в прошлом веке. Жизнь новобранца богата событиями и эмоциями. Предположить причинно-следственную связь между «той ночью» и сегодняшним вызовом было невозможно, возмездие обычно наступает практически мгновенно. Пока я бежал (а команды полагается выполнять бегом!) к казарме, я недоумевал, почему удостоен выслушать высочайшее повеление лично, а не как обычно, по команде через сержанта.
Перебирая в голове возможные причины интереса к своей рядовой (в буквальном смысле) персоне, я постучал в дверь канцелярии и бодро доложил, что «курсант Такойтов», мол, да «по Вашему приказанию…»
– Вольно! – успокоил меня командир.
Дон Витторио, в миру Виктор Григорьевич, сидел за столом и с любопытством разглядывал мою смирностоящую фигуру. Я замер, ел божество глазами, изображая повышенную дисциплинированность и полную управляемость.
И тут Дон Витторио начал интересоваться … мной. Мной?!?
Откуда? Мама? Папа? Как в школе? Чего тебя сюда занесло? Как учился? Братья-сёстры-родственники-друзья? Как настроение? Привыкаешь?
– Что за… ??? – думал я, но старался, чтобы это было незаметно. Всё это есть в моём личном деле!
И с напряжением ждал перехода к чему-то сугубо армейскому, а, значит, очевидно неприятному. Но перехода так и не было. Предметом беседы был я сам. Когда Криволапчелло своё любопытство удовлетворил, он меня отпустил:
– Свободен!
Меня тоже отпустило, я сообщил уставное: «Есть!» – с перепугу приложил руку к «пустой» (здесь: в переносном смысле) голове, чётко повернулся через левое плечо, щёлкнув каблуками, и … И услышал:
– Свободен… Ди Маджио!
Я дёрнулся и замер. Если бы он мне в спину выстрелил, или бы между лопаток мне воткнулся томагавк, я бы дёрнулся меньше.
Ди Маджио – ЭТО Я!
В том рассказе из прошлого века… Про который командиру знать было совершенно ни к чему. Но он – ЗНАЛ! Знал Ди Маджио, а значит … а значит, знал и про Криволапчелло. Себя, то есть, с ужасом сделал я это очевидный вывод.
Словно молния у меня мелькнули в голове все эпитеты, которыми я ничтоже сумняшеся глумился над Криволапчелло… Над НИМ!!!
Боже! Чего там только не было!
Если бы после тех моих слов Дон Витторио меня бы распял, колесовал, четвертовал, обезглавил, сжёг, пепел развеял в окрестном лесу, кровожадно станцевал ритуальный танец и громко спел победную песню над поверженным врагом, то я бы, конечно, очень расстроился.
Но совершенно бы его понял.
ОН ЧИТАЛ РАССКАЗ!!! Никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу.
Я дёрнулся, замер, и стал ожидать продолжения. Которого не было, я лишь чувствовал улыбку на его лице. Прямо вот «спинным мозгом» чувствовал, как товарищ Мамаладзе из Батуми ощущал блондинок.
Но в армии выполняется всегда крайняя команда, а командой этой была: «Свободен!» и я вышел из канцелярии. На цыпочках, а не с помощью трёх положенных строевых шагов. Тихонько притворил дверь, с недоумением на неё посмотрел, поёжился и понёсся в расположение. Как взбесившийся бизон, на всех парах, с гудками и воплями:
– КТО?!? КТО, ГАДЫ??? УРОДЫ!!! КТО МЕНЯ СПАЛИЛ ДОНУ ВИТТОРИО??? ГДЕЕЕ? ГДЕ МОЙ РАССКАЗ?!? ПОУБИВАЙУУУ!!! ВСЕХ ПОУБИВАЙУУУ! ВЫ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ ЧТО? ЧТО СЕЙЧАС БУДЕТ? СО МНОЙ!!!
Своими воплями я распугал распорядок дня и сослуживцев. Они испуганно жались по углам, и тыкали пальцем друг в друга, пытаясь избежать моего предсмертного, но праведного гнева.
Так я на практике узнал о существовании племени стукачей человеков, постоянно делящихся с начальством информацией о своих товарищах. Такие есть везде – в детском садике, в школе, в армии. На зоне, если кому не повезло. На работе, если кому не повезло ещё больше.
Я встречал бабушку, которая в Пенсионном фонде поведала о своей соседке, тоже бабушке, которой фонд ошибочно начисляет излишнюю пенсию. Бабушки были соседками и «дружили» в своей деревне лет семьдесят, с самого детства. А потом благосостояние одной изменилось, а «дружба» почему-то сошла на нет.
Такие «люди» тщательно скрывают свою общительность и стесняются вниманием к себе. Я столкнулся с последствиями впервые и был, взволнован, поражён в самое сердце и крайне разочарован, но, конечно использовал для этого совсем другие слова.
Как учительница словесности после первого парашютного прыжка.
Когда я иссяк, утих и стал безропотно ожидать неизбежного, то сослуживцы осторожно собрались в кружок, пытаясь хоть как-то утешить:
– Слушай, а может, пронесёт? Хотя, как тут пронесёт… Ну а вдруг? Может, будет больно, а больно будет обязательно! Ну а вдруг это будет больно, но быстро? – неуклюже соболезновали «товарищи», сами глубоко в душе радостно предвкушая развязку.
В диком и средневековом обществе казнь и пытки тоже были развлечением, в отсутствии телевизора, радио и реалити-шоу.
– Закурить дайте, сволочи, – обречённо потребовал я, и мне с готовностью протянули сигаретные пачки, разной степени крепости и измятости. Я бесцеремонно вытащил три беломорины покрепче, две заложил за уши, а третью взял в зубы.
– Вот что я вам скажу – гады вы все! – сказал я, и пошёл в лес. Курить и горько оплакивать свою яркую, но очень недолгую военную карьеру. Рота провожала меня виноватыми глазами, но при этом с трудом сдерживала ржание смех.
*** *** ***
Удивительно – но пронесло. Буря не то чтобы прошла стороной – её вообще не было. Только командир, изредка задерживая на мне взгляд, лукаво улыбался в глубине своих капитанских глаз.
Хотя нет, не пронесло. Месть – блюдо изысканное, его подают холодным. Когда я уже и думать забыл про случившееся, меня настигла расплата. Была она тонкой и изящной, красивой и беспощадной. Но это – совсем другая история. Здесь:
Вот так, «ровно» в полночь, где-то между первым и последним числом августа конца прошлого века, где-то между Окой и Енисеем, где-то между Мурманском и Кушкой, где-то между рязанскими берёзками и сосёнками состоялся мой «дюбют».