Я дитя войны. Но был так мал, что ужас её меня почти не затронул. Почти. Ибо, когда мама дедушка и я (уже без папы и бабушки), - мы в 1944-м вернулись в наш город на Украине, и до моего уха долетело из разговоров мамы с дедушкой, что двоюродного племянника мамы немецкому патрулю выдали на улице как еврея соседи (и его тут же пристрелили), и что маму узнали на улице какие-то две и не стесняясь, громко одна другой сказала: «Дивись, ще не всіх жидів повбивали», - я заполучил не помню на сколько времени еженощный кошмар, как я удираю от гонящихся за мной немцев. Однако это были темы человеческие. А вот когда американцы взорвали в Японии две атомные бомбы, случилось нечто более масштабное. Пацаны рассказывали услышанные от бабушек истории Апокалипсиса и привязывали их к разбомбленной до основания церкви на углу улицы, на которой мы жили. Там, мол, в незапамятные времена встретились Всемирный Потоп и Всемирный Огонь и уничтожили друг друга. – Это было уже что-то надчеловеческое (и я чуть было не стал верить в православного Бога: увидел во время одной зарницы Царство Божие, Бога на троне и Ангелов при нём – всё золотое). В общем, я стал чувствительным к исключительному пессимизму в искусстве, вообще к надмирности, чего в окружающем меня советском искусстве напрочь не было.
Надмирность я обнаружил в Каунасе, куда меня перевезли 10-тилетним, в музее Чюрлёниса, символиста, которого советская власть терпела из-за того, что он литовец и литовцы его обожали за мировую известность. И это спасло мой неизбежно плохой, провинциальный эстетический вкус (мне нравилось вообще-то, когда «как живое»). Спасло в двойном смысле. Дало чувствительность к эстетическим крайностям (с натурокорёжением – типа разрушенная до основания церковь на углу) и связало это натурокорёжение с надмирными переживаниями (типа конца света), а не с формалистским заблуждением, что оно, натуроколрёжение, есть выражение Свободы (которой не было в тоталитаристском СССР).
Естественно я живо взволновался теперь, наткнувшись на такую вещь.
Мол, с Марса, куда пришлось сбежать с Земли остаткам человечества, видна метка в песчаной пустыне, которую соорудили земляне из песка перед своим самоубийством как символ этого самоубийства. Пройдёт ещё немного времени, и ветры сровняют насыпанное с уровнем земли, и ничего не останется. Что и объясняет, почему никакая сверхразвитая цивилизация внеземная ещё себя не обнаружила: цивилизации имеют обыкновение кончать с собой. Вот и земляне… Ядерная бомбардировка Японии тому подтверждение. Ну и чутьё: через 2 года (19 декабря 1949 года) был подписан план «Дропшот» о ядерной бомбардировке СССР (успешное испытание первой советской атомной бомбы было 29 августа 1949 года).
Художники умеют чуять…
Это чутьё не сделало вещь Ногучи произведением настоящего реализма (чуяением того в социуме, чего ещё никто не чует, но то уже есть). Потому что оно не о социуме, а о надчеловеческом. По-настоящему человечество не станет, наверно, оставлять о себе памятник, а просто вдруг сгорит, нечаянно оступившись в третью мировую войну, как это видится сегодня.
Идеал Ногучи, можно думать, обычное философское ницшеанство: бегство из Этого всеплохого мира в принципиально недостижимое метафизическое иномирие, где сама физика другая и нет времени и изменения, как в ненавистном Здесь, где исчезающий памятник человечества самому себе так щемяще беззащитен.
Чем мы, большинство, отличаемся от ницшеанцев?
Они мужественны, а мы прячемся от неминуемой смерти, в том числе и от ядерной войны все, - прячемся в бездумии. Потому Украина продолжает 3-й год воевать, а россияне на границе с Украиной собирают урожай пшеницы, раз на комбайн поставлена радиоэлектронная помеха от дронов и раз зарплата повышена. Это не героизм, а инерция.
1 сентября 2024 г.