История вспомнилась и записалась благодаря генеральной уборке в кладовке и обнаружению черновика с легендами:
С Алессандрой Стенли делаем материал о Нижегородской губернии для “The New York Times”. 1994-й год, конец апреля – в Нижнем стартовал культ личности.
Б.Е. Немцов, только что победил на губернаторских выборах, и все в него влюблены. Алессандра тоже любит Борис-Ефимыча и собирается писать о его борьбе за светлое капиталистическое будущее. Более того, она уверена, что всё у него впереди, и как только царь Борис-Николаич откинется с трона, то без кинопроб и репетиций туда посадят Борис-Ефимыча.
Мы многое сделали, но обязательно надо отснять будущего царя. Саша не сомневается, что всё окей - секретариат губернатора обещал нам карт-бланш сначала на съёмку, а затем на интервью.
Я рад радёшенек, планирую, где проводить съемку, сколько времени займет, будет ли перерыв на обед. Впереди общение с супер-интеллектом, который знает, что такое пресса с большой буквы «П», ну, и, конечно, приз на World Press Photo в категории «портреты».
Секретарша в длинных ногах заводит меня в кабинет и просит быть как дома. Я быстро: штатив - зонт - вторую вспышку - замерить свет - пленки в камерах...
Сбоку открывается дверь, и из потайной комнаты выходит парень лет на двадцать пять и сантиметров на сто шестьдесят пять. Представляется помощником Немцова, зовут то ли Игорь, то ли Юрий – не помню. Говорит, что на съёмку он отводит 10 кадров. Я решил, что ослышался: 10 минут было, 10 часов тоже было, а кадры считали при подсчёте гонорара. Говорю, мол, 10 минут мало – нам обещали сколько запросим. А он мне, что 10 кадров и ни кадром больше.
Я до этого не имел дела с сумасшедшими помощниками губернаторов и не знал, что делают в таких случаях: посылать далеко за Волгу – снимок нужен, отснять 10 кадров на главного артиста – в редакции скажут, что у меня с головой плохо; ясно, что кругом Сталинград.
- Ладно, - говорю, а сам предвкушаю – сейчас придёт Немцов, и мы уволим дятла.
Через пять минут входит Сам, здоровается, просит минуточку – оправиться. Я, конечно, разрешаю и между делом говорю, что так-то и так-то, нужно минимум 20 минут съёмки, а он отвечает, что у него за прессу ответственный Игорь-Юрий, и все вопросы к нему. Тут мальчик и напоминает мне, чтобы я не вздумал дёргаться без его команды. - Так, - думаю, - с увольнением не получилось.
Испанская инквизиция придумала «испанский сапог», нижегородская – «нижегородский шкаф»: Немцов сдвигает дверцу стенного шкафа, открывая зеркало, и начинает профессионально причёсываться, помощник пристраивается сзади и начинает сдувать с его плеч волосы и перхоть, а я начинаю тихо сходить с ума.
Затем Губернатор поворачивается, задирает подбородок, и они производят тщательную центровку галстука. Температура моего мозга повышается ещё на 20%.
А садисты не тормозят: Немцов медленно вращается вокруг своей оси, а мальчик внимательно осматривает шефа на предмет пыли.
Я пытаюсь вспомнить слова, чтобы потом описать этот детский утренник в своих мемуарах и, заодно, шефу бюро, и понимаю, что слов нету, мемуары не выйдут, а редакция не отдаст деньги.
Игорь (или Юрий) заканчивает осмотр тела и принимается за меня: говорит, что шеф будет сниматься за столом. Я знаю – приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Немцов послушно идёт за стол, и у меня точная информация, что губернатором в Нижнем работает этот «помощник», а Борис Ефимыч ему нужен как вешалка для галстука.
Ефимыч садится, я трачу три первых драгоценных кадра, комсомолец стоит рядом и загибает пальцы.
Я останавливаюсь и говорю, что из-за стола не видно костюма, а государственный флаг совсем не смотрится. Без надежды на результат предлагаю вытащить стул на середину кабинета, и римский папа неожиданно дает «добро».
Мы вытаскиваем стул из-за стола, подопытный Немцов занимает новую позицию, а у меня появляется шанс спасти «фото-сессию». С разными ракурсами делаю ещё восемь кадров – на один больше разрешённого – после чего мне перекрывают объектив.
P.S. Это единственный случай в моей профессиональной жизни, когда чиновник федерального уровня вызвал во мне брезгливую жалость. Алессандра выслушала мой рассказ внимательно, но, кажется, не поверила.
P.P.S. Искал негатив, чтобы показать вам снимок во всей красе, но не нашел - может быть плёнка осталась в редакции. Поэтому только скан с газетной статьи - вы уж простите...