«Рядом с лучшими местами Русской лёгкой поэзии» ставит сцену конного рынка автор Отзыва. Не в числе лучших мест, а рядом. Правильно, потому что саму «сцену конного рынка» к лёгкой поэзии отнести нельзя. Но рядом поставить можно. Рядом можно ставить и разнородные вещи, всякие вещи можно ставить рядом, - почему бы и нет, пуркуа бы и не па?
Что это я перехожу на французский? Да дело в том, что само определение«лёгкой поэзии», poesie fugitive,зародилось во Франции, в начале 18 века и применялось к произведениям, которые, в отличие от высоких классицистических жанров (эпической поэмы, трагедии, оды), выражали личные страсти и проявления человеческой натуры. В «Лёгкой поэзии» нашла воплощение зарождающаяся идея личности, противостоявшая царившим в литературе классицизма идеям долга и государственной целесообразности. У французских поэтов 1-й пол. 18 в. (Вольтера, Ш. Сен-Ламберта, П. Д. Лебрена и др.) мысль о естественных правах личности, как правило, сводилась к воспеванию чувственных наслаждений, к изображению отвлеченных переживаний пастушков и пастушек, которые пели и предавались изысканным любовным радостям в условной Аркадии.
Судьбы «Лёгкой поэзии» во французскойи русской литературе весьма сходны. Как и во Франции, «Лёгкая поэзия» в России возникла в противоборстве с классицистическим и канонами. Отдельные мотивы и образы «Лёгкой поэзии» появились вместе с анакреонтическими стихами Г. Р. Державина. Но родоначальником «Лёгкой поэзии» в России современники по праву считали И. Ф. Богдановича, автора поэмы «Душенька» (1778), в основе которой — игривая и трогательная история любви Амура и Психеи (из «Метаморфоз» Апулея). Вслед за Богдановичем в духе «Лёгкой поэзии» писали Ю. А. Нелединский-Мелецкий, А. Ф. Мерзляков, Д. В. Давыдов. Наивысшего расцвета она достигла в творчестве К.Н. Батюшкова и молодого Александра Пушкина. // На основе Краткой Литературной Энциклопедии.
Очень странно таким образом относить сцену конного рынка к «Лёгкой поэзии». Там нет никакой истории любви, - главного составляющего «лёгкой поэзии»… Там есть юмор, но юмором как раз произведения «Лёгкой поэзии» не грешили, скорее, наоборот, в них воспевались тоска и грусть; сентиментальность… И ещё там есть насмешка над городничим, губернатором и самим царём! Вот это и пытался завуалировать автор Отзыва, выдвинув эту сцену на центральное место и сказав, что это всего лишь «Лёгкая поэзия»! (Известно, что предмет спрятать лучше всего, положив его на самое видное место!). Для того, кто в литературе не твёрд, это значило: что-то, к чему не следует относиться серьёзно.
Рассмотрим же эту сцену подробно.
В той столице был обычай:
Коль не скажет городничий -
Ничего не покупать,
Ничего не продавать.
Вот странности! Городничий распоряжается торговлей?! Городничий — это градоначальник? Градоначальником Москвы тогда был Дмитрий Владимирович Голицын (1771—1844), милейший человек, мальчиком невольно поучаствовавший во взятии Бастилии. Никаких таких приказов он никогда не отдавал.
Градоначальником (губернатором) Санкт-Петербурга в 1834 году был Пётр Кириллович Эссен (1772-1844), так же довольно милый человек, который дурацких приказов тоже не отдавал. Так откуда же взялся такой городничий? Запрещающий продавать?А может, запрещали что-то конкретное? Литературу, например, стихи, прозу, драму? Вот, поэту Пушкину запрещали читать своего «Бориса Годунова»даже друзьям! Хотя он и не собирался им его продавать...
22 ноября 1826 г. Петербург.
Милостивый государь, Александр Сергеевич!
При отъезде моем из Москвы, не имея времени лично с вами переговорить, обратился я к вам письменно с объявлением высочайшего соизволения, дабы вы, в случае каких-либо новых литературных произведений ваших, до напечатания или распространения оных в рукописях, представляли бы предварительно о рассмотрении оных, или через посредство мое, или даже и прямо, его императорскому величеству.
Не имея от вас извещения о получении сего моего отзыва, я должен однакоже заключить, что оный к вам дошел; ибо вы сообщали о содержании оного некоторым особам.
Ныне доходят до меня сведения, что вы изволили читать в некоторых обществах сочиненную вами вновь трагедию.
Сие меня побуждают вас покорнейше просить об уведомлении меня, справедливо ли таковое известие, или нет. Я уверен, впрочем, что вы слишком благомыслящи, чтобы не чувствовать в полной мере столь великодушного к вам монаршего снисхождения и не стремиться учинить себя достойным оного.
С совершенным почтением имею честь быть
ваш покорный слуга А. Бенкендорф.
№ 111.
22-го ноября 1826.
Его высокобл<агороди>ю
А. С. Пушкину.
Может, это Александр Христофорович Бенкендорф спрятался под образом сказочного городничего?
Вполне возможно, и скорее всего!
Вот почему он в шапке меховой и в туфлях («Городничий выезжает В туфлях, в шапке меховой»)? Туфли тогда — это тапки, домашняя обувь. Пушкин пишет в письме жене (июнь 1834), что он выходит в Летний сад в халате и в туфлях — по-домашнему. Шапка — это знак власти, кроме того, что зимний головной убор. Шапка и туфли — что-то трудно совместимое. А может, это символизирует то, что Бенкендорф , используя свою власть, был вхож в их спальню, перлюстрируя для царя письма поэта жене? В шапке — символе власти - и в мягких домашних туфлях, в которых не слышно шагов?
Да, с 8 сентября 1826 года Пушкин никак не мог обойти этого Городничего, чтобы напечатать (продать) свои произведения!
Очень странно, что рынок открывается одновременно с обедней! Вообще, православные христиане во время главного богослужения, - литургии — должны быть в храме, а не на рынке. А тут «Вот обедня наступает, Городничий выезжает, В туфлях, в шапке меховой, С сотней стражи городской...». Хотя, обедня эта только в 5-м издании (?) вылезла. Ох, может, действительно Ершов руку приложил? Или всё же Александр Сергеевич и такой вариант для чего-то сотворил? Хорошо ведь было: «Вот ворота отворяют, Городничий выезжает...». Всё ясно и понятно, для чего тут ещё обедня? Хотя, Пушкин как-то раз обозвал обедней процесс издания литературных произведений: «А теперь, как позволят Фите Глинке говорить своей любовнице, что она божественна, что у ней очи небесные и что любовь есть священное чувство, вся эта сволочь опять угомонится, журналы пойдут врать своим чередом, чины своим чередом, Русь своим чередом — вот как Шишков сделает всю обедню <говном>. С другой стороны деньги, «Онегин», святая заповедь Корана — вообще мой эгоизм». /А.С. Пушкин — П.А. Вяземскому, 24-25 июня 1824, из Одессы в Москву.
Отрывочек этот из письма к другу Вяземскому очень ёмкий и непонятный для непосвящённых. Дело в том, что в то время не разрешалось применять «божественные» эпитеты по отношению к женщине, даже глаза её нельзя было назвать «небесными», поскольку это считалось кощунством, - цензура запрещала. А пришедший на пост министра просвещения Шишков сказал, что — почему бы нет? Все народы на всех языках воспевают Женщину, почему одной России отказано в этом? «Святая (-ую) заповедь Корана» - стих Пушкина из «Бахчисарайского фонтана», которую при издании цензор Мерзляков изменил на «И самые главы Корана», поскольку для православных заповеди Корана не могли быть «святыми» (да, вот так всё было сложно!). Тем не менее, Пушкин и доволен, и не доволен, поскольку действительно высокое слишком смешивается с низким при таком допущении, обедня с известной субстанцией, а её довольно и самой малости, как известно… Но — жить надо, продавать свои стихи — надо, и лучше — в том виде, в каком они написаны! И только тогда у Пушкина и появилась надежда на издание «Евгения Онегина», - а до этого и думать было нечего (ещё 8 февраля 1824 Пушкин пишет Бестужеву, что если «Онегина» и напечатают, то не в Москве и не в Петербурге).
Вот так «И табор свой с классических вершинок Перенесли мы на толкучий рынок». / «Домик в Коломне». Ранние редакции.
Да-да, рынок, который открывает Городничий — литературный. Да ведь какой же он и может быть, если два коня золотогривых, как я установила, - это Поэзия и Проза самого нашего Александра Сергеевича? (Нескромно звучит: «я установила», - однако, это так, хотя ещё и до меня приходили люди к такому же открытию. Но об этом я скажу позже ).
Конечно, здесь разрешают продавать КНИГИ!
«Гости лавки отпирают,
Люд крещёный закликают:
«Эй, честные господа,
К нам пожалуйте сюда!»»
Последние две строки соответствуют следующим строчкам из "Царя Салтана,..":
«Ой вы гости-господа,
Долго ль ездили? Куда?», - которые обращены к гостям — купцам, торговцам.
Эти стихи,в свою очередь, базируются, по-видимому, на строчках из комедии Княжнина "Сбитенщик" (написанной в подражание Аблесимовскому "Мельнику"):
«Честные господа!
Пожалуйте сюда!»
Но - у Пушкина была ещё одна "база" для таких строчек: это - письмо к нему писателя М.Н. Загоскина от 20-25 января 1830 (Москва):
NB: Сейчас прочёл рецензию на меня в Северной Пчеле. Может быть, Булгарин и прав - да не хорошо кричать: "пожалуйте к нам, господа! - милости просим! - наш товар лучше!".
Сноска к этому письму такая: "Ругательный" отзыв на "Юрия Милославского", приписанный Ф.В. Булгарину, появился в № № 7,8 и 9 "Северной Пчелы" за 1830 г. Причину открытой неприязни "парнасских лоскутников" Булгарина и Греча Загоскин увидел в том, что они "не краснея называют невежами и педантами всех тех, коим не нравится Выжигин, не краснея зазывают, как мелкие торгаши на толкучем рынке, всех проходяших, в свою литературную лавочку" (см. его письмо Н.И. Гнедичу от 22 января 1830 г.). / Переписка А.С.Пушкина. В 2-х тт. Т.2. - М.: "Художественная литература", 1982. - (Переписка русских писателей)
То есть, у нас не просто лавки, а - книжные лавки. а товары, конечно, «всяки-разные», но всё - печатная продукция, - просто разных жанров и разного качества.
А дальше… А вот дальше идёт то, ради чего эту сценку запихнули в жанр Лёгкой («лёгенькой»!) поэзии: сцена Государя перед народом, которая ну очень напоминает ту сцену, которая была в жизни, ещё недавно, всего три года назад!
А.Х. Бенкендорф:
"Государь остановил свою коляску в середине скопища, встал в ней, окинул взглядом теснившихся около него и громовым голосом закричал: «На колени!» Вся эта многотысячная толпа, сняв шапки, тотчас приникла к земле. Тогда, обратясь к церкви Спаса, он сказал: «Я пришел просить милосердия божия за ваши грехи; молитесь ему о прощении; вы его жестоко оскорбили. Русские ли вы? Вы подражаете французам и полякам; вы забыли ваш долг покорности мне; я сумею привести вас к порядку и наказать виновных. За ваше поведение в ответе перед богом – я. Отворить церковь! Молитесь в ней за упокой души невинно убитых вами». Эти мощные слова, произнесенные так громко и внятно, что их можно было расслышать с одного конца площади до другого, произвели волшебное действие. Вся эта сплошная масса, за миг перед тем столь буйная, вдруг умолкла, опустила глаза перед грозным повелителем и в слезах стала креститься. Государь также перекрестившись, прибавил: «Приказываю вам сейчас разойтись, итти по домам и слушаться всего, что я велел делать для собственного вашего блага». – Толпа благоговейно поклонилась своему царю и поспешила повиноваться его воле. Порядок был восстановлен, и все благословляли твердость и мужественную радетельность государя. В тот же день онобъехал все части города и все войска, которые, из предосторожности от холеры, были выведены из казарм и стояли в палатках по разным площадям"… (Соблюдена орфография оригинала).
Ну вот, собственно, почему и обедня! И почему она не была упомянута в первом издании сказки, - это уж было бы слишком явно!
Что же в сказке?
«Царь умылся, нарядился,
И на рынок покатился;
За Царем стрельцов отряд.
Вот он въехал в конный ряд.
На колени все тут пали
И "ура" царю кричали.
Царь раскланялся и вмиг
Молодцом с повозки прыг...».
Обратите внимание на то, что «за царём стрельцов отряд»! Так и было в жизни. Правда, не «за» царём, а «перед»! Но этого уж совсем нельзя было писать, поскольку тогда выходило, что царь — трус!
Вот что пишут по поводу этого Николаевского подвига.
«Существует легенда, что бесчинства остановил лично император Николай I, однако это не совсем так. Сначала на бунтовщиков обрушились войска: площадь окружили гвардейские полки, усиленные артиллерией, а на народ обрушили всю свою мощь пехотный, а также Сапёрный и Измайловский батальоны. Когда относительный порядок был восстановлен, из Царского Села на Сенную площадь всё-таки прибыл государь. Он обратился к своим подданным с упрёком: «Стыдно народу русскому, забыв веру отцов, подражать буйству французов и поляков». По легенде, Николай даже обнял и поцеловал в конце своей речи кого-то из людей, стоящих в толпе, что у наиболее чувствительной части народа вызвало слёзы. Нет сомнений, что русский царь был в тот день на редкость убедителен, однако чего стоили бы его слова без поддержки полков?» /https://www.fiesta.ru/ Блог «Fiesta. Интересные события, мероприятия, маршруты и обзоры. Автор этого поста допустил ошибку: Государь прибыл не из Царского Села, а из Петергофа, водным путём; он плыл на пароходе «Ижора».
Вспомним, каков тогда был царь Николай «в натуре», так сказать.
Да, «на колени все тут пали»! «Ура!», наверняка, тоже кричали.
Между тем, царь Пётр Великий запретил в своё время становиться на колени, по крайней мере, в только народившемся тогда Санкт-Петербурге, улицы которого были ещё грязны. (Это отмечено Пушкиным в «Истории Петра»). Царь Пётр, как известно, и стрельцов запретил. А его потомок как бы возвращает всё это - «За царём стрельцов отряд»…
Да, тогда, летом 1831 года, усмирив Холерный бунт, царь переехал в Царское Село, и там на парковой дорожке они пересеклись с Пушкиным. Разговор зашёл о Петре Первом, и государь милостиво разрешил Пушкину писать историю великого предка. Для этого он взял Пушкина на службу, вернув его в число чиновников, из которого тот выбыл после прошения графу Воронцову в июне 1824 года. Пушкин был официально взят на службу в Коллегию Иностранных дел с декабря 1831 года, в чине титулярного советника. Он добровольно закабалил себя. Через три года Пушкин будет горько раскаиваться в этом и попробует уйти со службы. Но царь его не отпустит.
«Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив; но я не должен был вступать в службу и, что еще хуже, опутать себя денежными обязательствами. Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным. Зависимость, которую налагаем на себя из честолюбия или из нужды, унижает нас. Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно им поступать как им угодно». / Письмо А.С. Пушкина Н.Н. Пушкиной, от 8 июня 1834 г..
В жизни покупка Пушкинских коней царём (Николаем, поскольку покупка их Александром так и не состоялась) совершалась в несколько этапов: первый этап — сентябрь 1826, - начальный; потом — 1826-28 — промежуточный; 1828-1830 — время опалы и преодоления её; с 1831 — время женатого Пушкина, время всё большего закабаления Пушкина царём Николаем, - покушение на «всего» Пушкина.
И тогда, после усмирения очередного бунта, Николай приехалв Царское Село героеми, видимо, надеялся на Пушкина как воспевателя своей особы (ещё надеялся). А Пушкин к нему — со своей идеей написать Историю Петра. И царь соглашается допустить поэта к архивам, и жалованье ему положить - 5 тысяч в год. Обеспечить ему «курицу в супе», - как говаривал Генрих Четвёртый, - «Царь-то был великодушный!».. . Николай надеялся ещё на выведение собственной особы «в цари Петры», так сказать! А Пушкин — и не подумал это делать! Три года государь ждал, а потом решил жёнку Пушкина взять в свою конюшню, - то есть, - в Аничков дворец. И сделать Пушкина — личным шутом. Холопом, с которым можно поступать как угодно.
Но тогда, в июле 1831 года, Пушкин был рад, что царь разрешил ему копаться в архивах. Это означало доверие царя, это была государственная служба. Царь пустил его в свою конюшню (ещё не в Аничков, а в Гос. Архив). И Гений его ликовал (так и ломился вприсядку!).
Здесь Пушкин описывает, как его кони, взятые было под царскую стражу, все уздечки разорвали и обратно (к Ивану) прибежали. Только тогда царь и берёт Ивана к себе, в государеву конюшню, - вынужденно, так сказать. Возможно, здесь намёк на то, как его «конями» попытался управлять Булгарин, - украв многое из пушкинского «Бориса Годунова» в своего «Дмитрия Самозванца» и
задержав, насколько мог, выход трагедии, - и как «Борис» вновь вернулся к нему (из Третьего Отделения).
В итоге драма была напечатана в самом конце 1830 года.
23 декабря «Северная пчела» поместила объявление: «Поступила в продажу в книжном магазине А.Ф. Смирдина: трагедия "Борис Годунов", соч. А.С. Пушкина. Цена – 10 р., с пересылкою – 11 р.».
Вот они - «два - пять шапок серебра, - то есть, это будет десять». Трагедия (комедия) написана и стихами, и прозой, здесь — оба коня.
И «в прибавок», летом того же, 1831, года, царь дал «пять рублей» (5000/в год), - взяв Пушкина на службу, - он снова, спустя семь лет, - после 1824 года, - стал чиновником.
Продолжение: