оглавление канала, часть 1-я
Не обращая больше внимания на ее обиженно надутые губы, я деловито спросила: - Скажи лучше, ты ничего странного в Кольше своем не замечала за последние несколько часов? Ну может у него поведение как-то изменилось, или привычки какие-нибудь странные появились?
Валька, забыв, что она собиралась обидеться, заинтересованно спросила (ну конечно, как сразу-то на вопрос взять, да и ответить, а своего вопроса умудриться не задать!):
- А чего такое случилось? – Но, наткнувшись на мой суровый взгляд, пожала плечами: - Да вроде, нет… Но опять же… За последние часы мы с ним, считай и не были вместе толком. Так, все как-то не до общения нам было. – Семеня рядом со мной, стараясь приноровиться под мой широкий шаг, она еще несколько минут помолчала, впав в задумчивость, а потом, нерешительно произнесла: - А ведь и правда… Изменился… Не сказать, чтобы очень, но что-то такое все же есть…
Я тяжело вздохнула:
- Валька, с тобой разговаривать – сплошное удовольствие, как в серной кислоте плыть, блин! Ты сама-то поняла, что сейчас сказала?! Так изменился или нет?! И что это «такое» такое есть?
Тут я подумала, что даже если кто наш разговор и подслушает, то все равно ничегошеньки не поймет. Как такое вообще было возможно понять?! Сплошные междометия, да местоимения! Подруга на меня недоуменно глянула, а я, соответственно, на нее, и мы обе тихонько прыснули со смеху. Но тут же быстро замолчали, прикрывая рты ладошками. Тоже мне, нашли время для веселья! И я поспешила вернуть Валентину к теме нашего разговора.
- Итак… Изменился или нет, и, если изменился, то в чем?
Валька почесала нос, потом нахмурила брови, изображая тяжелый мыслительный процесс, а потом выпалила:
- Он стал мягкий, словно плюшевый мишка!
Как ни странен был ее ответ, но я поняла. Покивала головой, и пробормотала:
- Они все стали, как плюшевые мишки. Разве что, кроме Степана. А его, значит, не берет… Да и нас с тобой тоже. Интересно, почему? – И тут поняла, что проговорила все это вслух. Ну все, подруга сейчас в меня клещом вцепится! И, чтобы предотвратить лавину ненужных сейчас мне вопросов, я предостерегающе подняла руку и, как можно суровее проговорила: - Все, Валюха… Все вопросы потом! Дай подумать!
Подруга вздохнула, будто тащила на плечах непосильную ношу, но с вопросами, все же, не полезла, понимая, что сейчас ей лучше промолчать.
Скорее всего, причиной подобной метаморфозы, произошедшей с мужчинами, были все те же свечи. Они как-то влияли на сознание тех, кто вдыхал их аромат. Плюс к этому, само место, имеющее своеобразную энергетику, воздействовало как-то по-особенному. Но вот заковыка какая! Ни на мне с Валентиной, ни на Егоре, это никак не сказывалось. Точнее, возможно, сказывалось, конечно, но эти изменения были не особо заметны. Хорошо… Допустим, наше сознание было близко по волновой частоте к тому, что излучало это место. Но тогда, как же Степан? Его сознание что, тоже на такую же частоту настроено? Нет… Это вряд ли! А может быть, его излучения точно такие же, как, скажем, у меня или Валентины, только со знаком минус? Вот же…! Конечно, я не была физиком. Но знала, что все нас окружающее, от воздуха, до последнего камешка на берегу реки, включая и самого человека – это все волны, только разной частоты. Это я все еще проходила в школе в рамках программы. Ну хорошо, пускай чуточку шире этой самой программы, но моих знаний, все равно, увы, не хватало понять, правильны ли мои рассуждения или нет, и как эти все «плюсы-минусы» вообще согласуются с волновой физикой, да и согласуются ли вообще!
Я в досаде помотала головой, будто пытаясь вытрясти оттуда эту кучу запутанных мыслей, которую я сама там и нагромоздила. Нет бы чем попроще заняться! Ну, например, порассуждать, откуда мать Степана могла узнать о Веревкинском кладе. Нет! Это была какая-то несусветица! Не могла никакая мать ничего об этом знать! Давай рассуждать логически. Знали об этом идиотском и, уже порядком мне надоевшем, кладе только четыре человека. Причем, двое из этих четверых, я и Валька, точного места тоже не знали. А знали только примерное его расположение. Холодов и Лютов по кличке «Стылый» знали точно. Но…! Не думаю, что они стремились об этом рассказать перед смертью. Зачем? Помиловать их за это, все равно бы не помиловали. Уж очень неравноценно какой-то там клад и те преступления, которые они совершили. Никаких жен и детей, кому бы они могли поведать перед своей кончиной данную тайну тоже, вроде бы, не наблюдалось. Ну, Егор был не в счет. С таким-то папенькой… Б-р-р-р… И врагов не надо!
Не могу сказать, почему этот вопрос меня так мучил. Я была убеждена, что ответ на него прояснит многое, и также, многое поможет понять. Но он крутился, как та изворотливая мышь, у меня в голове, но в руки никак не давался, доводя меня до тихого бешенства.
Я стала все чаще спотыкаться. Голова кружилась нещадно, и мне приходилось все время придерживаться одной рукой за стену. Тошнота подкатывала к горлу, и я с ней боролась постоянно сглатывая слюну, и стараясь глубоко дышать. Надо бы, конечно, сделать привал, а то в таком темпе я до выхода не доберусь. Егор, конечно, обещал нести меня на руках хоть на край света, но, во-первых, туда мне точно пока не было нужды спешить, а во-вторых, думаю он и сам себя не очень комфортно чувствует. Свечи – вещь, конечно, незаменимая в подобной ситуации, но и они не делают из человека супермена, а только поддерживают иссякнувшие силы. А Егору досталось больше всех. Валентина, споткнувшись очередной раз, больно приложилась к стене локтем, пытаясь удержаться на ногах, и зашипела от боли, словно гусак моего деда, на пробегающих мимо пацанов. Я оглянулась назад. Особой бодрости в мужчинах тоже заметно не было. Я остановилась, дожидаясь, когда все подойдут, и коротко проговорила:
- Привал… Нужно отдохнуть, иначе не дойдем…
Кольша, который выглядел довольно вымотанным, с какой-то тоской в голосе, спросил:
- Далеко еще…?
Я пожала плечами.
- Не скажу точно. Здесь, как видишь, нет верстовых столбов. Но, думаю, еще столько же…
Друг выдохнул обреченно, словно я сообщила ему об отказе в подаче апелляции, после вынесения судом смертного приговора. По ряду, усевшихся под стеночку, пронесся шепоток: «У кого вода осталась?» Я удивленно вскинула бровь. Странно. Нет, я, конечно, устала, скажу больше, еле держалась на ногах, но ни пить, ни есть мне совершенно не хотелось. Глянула на подругу. Та осталась совершенно равнодушной к протянутой ей фляжке с водой, покачав отрицательно головой в знак отказа. Получается, на всех аромат свечей действует по-разному? Интересно, и от чего это зависит?
Я старалась забить себе голову какими-то ненужными и неважными на данный момент вопросами и загадками, только чтобы прогнать собственный страх. Страх перед тем, что я собиралась сделать. А собиралась я, ни много и не мало, вторгнуться в разум людей, чтобы лишить их той части памяти, в которой было все про овальный зал, про вход и про весь остальной путь, который мы уже прошли. Потому как, кто-то из них вполне мог запомнить нужные повороты и правильные переходы между коридорами. Делать мне до сих пор подобное не доводилось. А внутренний голос с усмешкой эхом повторил: «Доводилось, доводилось…» Может быть и делала я когда-то раньше, в той, в другой жизни что-то подобное, но памяти об этом у меня не сохранилось. Оставалось надеяться на собственную интуицию и на то, что в нужный момент все ко мне придет, как было уже не однажды.
Все фонари погасли, и только один оставался гореть в руках Образова. Он тихонько, осторожно обходя вытянутые ноги, подошел ко мне и присел на корточки. Несколько мгновений смотрел на меня изучающе, а потом с сожалением проговорил:
- Да… Досталось тебе. Как плечо?
Я невесело усмехнулась:
- Как ему и положено, болит, зараза… Но я вытерплю. Других вариантов сейчас все равно нет. – И посмотрев на него внимательно, спросила: - Ты что-то хотел спросить? Ведь не только моим здоровьем пришел поинтересоваться?
Он сконфуженно опустил взгляд (вот новости какие!), а потом еще тише спросил:
- Я хотел спросить, что ты собираешься делать… Ну… Со всеми нами?
Придумывать что-то на ходу и врать ему мне совершенно не хотелось, поэтому я ответила ему правду:
- Мне нужно «вырезать», как из кинопленки все «кадры», в которых мы пребывали в овальном зале, а вместо них вставить другие, где мы, якобы, просто блуждали по подземелью.
Даже в рассеянном свете фонарика, который он направил в сторону, чтобы не слепить мне глаза, было видно, как брови у него удивленно поползли наверх. Он смотрел на меня с изумлением, граничащим со страхом, а потом спросил:
- А разве такое возможно???
Я отметила про себя, что он не спросил «а ты так можешь?» Неопределенно покачав головой, я ответила, скорее себе на собственные сомнения, чем ему:
- Думаю, когда-то я легко умела делать такое, а сейчас… - Я замолчала на несколько мгновений, а потом, с некоторым отчаяньем добавила: - Но у меня нет другого выхода! Нельзя подвергать ЭТУ тайну опасности раскрытия, ты ведь понимаешь!
Он задумчиво смотрел на меня и в его глазах я видела сочувствие. А потом спросил то, ради чего, собственно, он и подошел ко мне:
- И мне…?
В этом его вопросе было все, и страх, и надежда одновременно. И, затаив дыхание, он ждал от меня ответа. Взгляд у него стал пронзительным и одновременно просящим. Он словно молча умолял меня: «Не делай этого со мной!! Я только начал осознавать себя целостным, только стал понимать, кто я есть на самом деле!! Не делай…!»