Утреннюю тишину всколыхнул топот детских ножек.
Брат.
Яна испытывала сложные чувства по отношению к этому существу, появившемуся в её жизни полтора года назад. Он то бесил её, и хотелось, чтобы его вообще не было, то вдруг откуда ни возьмись проклёвывалась в душе тёплая сестринская нежность.
– Няня? – спросил брат, заглядывая в зал. Увидев, что она не спит, бесцеремонно забрался на диван и сунул ей в лицо игрушечную полицейскую машинку.
– Где папа? – Яна посмотрела в его ясные глаза. Папа и Юля уверяли, что у неё и брата одинаковые глаза. Она не находила ничего одинакового, сколько ни присматривалась.
На своём детском языке братишка ответил, что папа на работе.
Яна помнила о вчерашнем решении уйти сразу, как проснётся. Хорошо, что отец уже на работе, не придётся ничего никому объяснять.
Однако сразу уйти не получилось. Юля попросила посидеть с Матвеем:
– Посмотришь за ним, ладно? Я съезжу к подруге на маникюр. Сто лет уже маникюр не делала. Посмотри, какие у меня ужасные ногти! – и сунула ей под нос растопыренные пальцы, демонстрируя доказательство своим словам.
Яна никогда раньше не оставалась одна с братом.
– А если он расплачется?
– Так-то он спокойный, – заверила Юля, – не должен. Ну если что, мультики ему включишь. В холодильнике в маленькой кастрюле кашка его, если есть попросит. Или еще можно мороженое дать, только растопить сначала. Я быстро!
Спокойствие Матвея закончилось намного раньше, чем Юлино «быстро». Каша и мороженое были им капризно отвергнуты, мультики не вызвали интереса. Он хныкал, лепетал что-то и сердился на Яну за то, что она его не понимает.
– Ну что тебе надо-то?! – не выдержала Яна. – Если не замолчишь, сейчас вообще уйду и будешь один сидеть!
Братишка разревелся в голос, пуская слюни и сопли.
Преодолевая брезгливость, Яна подхватила его на руки, принялась трясти и уговаривать. Он закатывался в истерике долго и упорно, пока она каким-то непонятным чутьём не догадалась дать ему воды. Он вцепился ручонками в поильник, высосал воду и только после этого начал успокаиваться, обессиленно и как будто прощая Яну, положил горячую голову ей на плечо. Выяснилось, что он тяжёлый. Руки у неё онемели, но отпустить от себя брата было страшно, страшно было даже сесть, как бы не началось всё с начала. И Яна ходила по квартире туда-сюда, напевая бессловесную мелодию, такую, какой, по её представлению, должна быть колыбельная.
Когда пришла Юля с беспечным «Как вы тут?», Матвей уже спал в кроватке.
– Спит? – удивилась она. – Обычно в это время он ещё играет… – и тут же, довольная и счастливая, показала Яне новый маникюр с гель-лаком.
Яна равнодушно взглянула на её аккуратные, кофейного цвета, ногти с блёстками.
– А ещё я в магазин забежала, – торопилась рассказать Юля, доставая из пакета розовую с золотисто-чёрными пуговицами блузку, – и случайно увидела вот эту кофточку. Не смогла пройти мимо. Чудненькая, правда?
«Нормально, – проворчала про себя Яна. – У неё тут ребёнок изорался весь, а она кофточки покупает!»
Потом Юля принялась рассказывать сказки о том, как они с отцом рады, что Яна решила пожить у них. Яна в сказки не верила, но маленькая надежда всё же запульсировала где-то в сердце: не подождать ли папиного возвращения? Вдруг вчера она зря погорячилась? Тем более, идти особо-то и некуда.
Отец вернулся в половине седьмого. В строгом костюме, с портфелем, как раньше возвращался домой. С лёгкой усталостью на плечах. С розой для Юли. Яна вспомнила, что маме он цветы никогда не приносил, и что-то неожиданно-обидное шевельнулось в душе. Первым делом он подхватил на руки Матвея, чмокнул в щёку Юлю. Яна наблюдала за ними, прислонившись к косяку в зале.
«Никогда я уже не буду для него на первом месте», – царапнула мысль.
Отец подошел к ней, приобнял, окутав знакомым праздничным запахом. Однако теперь этот запах показался Яне фальшивым.
– Как дела?
Яна сложила губы в кривое «нормально». Не верила она больше в его искренность. И поэтому, когда он отправился в ванную, а Юля на кухню – собирать ужин, закинула на плечо джинсовый рюкзачок и выскользнула за дверь.
«Вот и пусть остаётся со своим Матвеем и своей Юлей! – яростно пенилось в голове. – Больше ему не придётся отрываться от семьи и тратить на меня время! Не нужны мне его подачки – два часа в месяц!»
К остановке Яна вышла быстро. Села в первое, что подкатилось – скрипучий троллейбус доисторических времен. Нужно было скорее уезжать, вдруг отец решит догнать её. Сидя на зачерствевшем от времени троллейбусном сиденье и бороздя взглядом многоэтажки за пыльным окном, не без злорадства представляла Яна напрасные попытки отца дозвониться ей. Пусть пытается. Ничего не выйдет. Уже скоро сутки, как её смартфон выключен.
Чувство собственной правоты трубило торжественный марш до самой конечной остановки. А потом вдруг стихло. Куда ей теперь? Эх, как хотелось бы оказаться в своей комнате, и чтобы ничего вчерашнего не было. Но вчерашнее было, и вернуться домой так быстро сдавшись, она не могла. Оставался один вариант: к подруге.
Подруга Карина была полной противоположностью Яне: темноволосая, кареглазая и… свободная от материнских предрассудков. Мама у Карины работала на заводе радиотехники, кем, Яна толком не знала, но ей всегда казалось, что эта работа не для неё. Гораздо больше Карининой маме пошло бы сниматься в кино. Пышущая энергией, как какой-нибудь генератор, способный привести в движение всех вокруг себя, она постоянно тащила Карину с Яной то в аквапарк, то в кино, то на выставку. С лёгкостью позволяла дочери прогуливать внеурочку, а иногда даже и учебные дни, и покупать вещи, которые той нравились. Признаться честно, Яна завидовала подруге. Вот только отца у Карины не было совсем, и тут уже Карина завидовала ей, хотя, как только что выяснилось, напрасно.