Соня находилась в том возрасте, когда «хорошим девочкам» еще не тягостно жить в семье, с родителями. Они будто немножко задержались в детстве, привыкли слушаться, подчиняться. Еще не хочется своего дома, еще не пробудилась страсть, на фоне которой рутинная домашняя жизнь покажется пресной.
Соня продолжала считать маму – главным человеком в своей жизни. И даже не спрашивая ни о чем, Соня знала, что мама никогда не приняла бы такого человека, как Костя. Про его мать-уборщицу она знала давно, как и про алк--оголика брата. А молоденькие медсестры, которым во все нужно сунуть свой носик, между делом рассказали Соне, что Костя в последние годы работал сварщиком, левачил с помощниками, что в частном секторе их почти всегда кормили, и им наливали. Что Завьялов отказывался, дома насмотрелся, к чему это приводит, а помощники не отказывались никогда, и вот чем это, в конечном, счете кончилось.
В обществе, когда-то громогласно заявившем, что в нем нет деления на классы, на самом деле существовали, если не классы, то четко выраженные слои, которые смешивались редко. И в первую очередь против такого «смешения» выступали родители, желавшие найти сыну или дочери достойную пару.
Впрочем, Соня обманывала саму себя. Она понимала, что дело в ином. Соня боялась Костю Завьялова. Страх этот можно было бы объяснить логически – раньше, в школе, Завьялова старались обходить стороной даже мальчишки. Но Соне он ничего плохого не сделал, не сказал ей дурного слова. Однако его общество приводило ее в трепет – и все тут.
Было в ее жизни уже такое — она трусила одного хирурга, может быть, от того, что у него были пронзительные черные глаза. И да, он был строг. Но был он — профессионал высокого класса, и да, добрейший человек в душе. Они работали в одном здании, и долго Соня теряла дар речи и старалась стать незаметной в его присутствии.
Но вот теперь от Кости ей деться было некуда. Когда он немного окреп, и его уже не приходилось кормить с ложечки, несколько раз в день она подходила к нему, исполняя свои обязанности медсестры. А он все чаще выходил из палаты, прохаживался по коридору, и потом уже выходил курить на балкон, тот, что с торца, маленький, как гнездо ласточки, нависающий над тем входом, куда машины «скорой помощи» доставляли экстренных больных.
Костя почти не заговаривал с Соней, только отвечал на ее вопросы - безликие, медицинские. Лишь как-то раз вышел он во время ее очередного ночного дежурства, когда она сидела за столом – островок света от настольной лампы в темном коридоре.
— Ханчина, тебя из дома выгонят с такой работой, — сказал он ей.
— Мама привыкла…
Соня откликнулась, а потом поняла, что раскрыла себя – теперь он знал, что кроме мамы за нее некому бояться.
А один раз – она вместе с Завьяловым ехала в лифте, в том большом, где помещаются каталки с больными. И Соня старалась отодвинуться в самый дальний уголок, хотя Костя не сделал ни одного жеста, чтобы приблизиться к ней. И нельзя было в эту минуту не заметить, как она сторонится его.
…Его выписали, когда у нее был выходной. ..
Соня знала, что Костя в больнице — последние дни, но ей и в голову не могло прийти, что все произойдет так неожиданно.
Она пришла на работу – и увидела на месте Завьялова другого человека, пожилого дядьку, с ногою в гипсе.
— А где…., — начала было она.
И больной- старожил, поняв, о ком она спрашивает, откликнулся:
— Кистень сам вчера на выписку напросился.
— Кто?
— Завьялов. Это его кликуха…Вчера на обходе врач сказал: «Завтра выпишем вас». А он сразу: «Можно сегодня?» Какие-то дела у него важные… Ждут его… Ну и всё…
Итак, он даже не простился с ней. Многие больные, уходя, дарили что-то врачам, которые их лечили, приносили торт или конфеты в сестринскую. Кистень исчез по-английски. Сбежал…Кто-то его там ждал…
…Несколько месяцев после этого всё казалось Соне безрадостным. Мерк свет солнечного дня, Соня тяготилась привычной работой, уставала к концу дня, с трудом удерживалась от сна на ночных дежурствах. Она замечала, что один из молодых хирургов, Виталик, особенно внимателен к ней. Он часто старался рассказать что-нибудь забавное в ее присутствии, и смотрел, как она реагирует.
— Привезли к нам девчонку молодую, аппендицит то да сё…, - начинал он очередную байку, — Говорю ей – мол, сейчас прооперируем тебя, и будешь как новенькая. А она ревет, и все… Не могу понять – больно, что ли, очень? Так сейчас наркоз дадим… Она крутит головой. Оказывается, дело в другом – она только что татуировку сделала, на животе. Змеюку синюю… «Не плачь, я твою рептилию косметическим швом зашью», - пообещал, она и успокоилась…Потом, когда ее уже выписывали, ей там заплатить немножко нужно было. Она говорит: «У меня денег нет…» Ну что на это скажешь? «Иди, не болей больше…»
Но Соню не отвлекали такие вещи. И мама, и бабушка отмечали, что она стала задумчивой и грустной.
А потом мама принесла известие – в их районе пог--ибла девушка. Страшно, что так близко к их дому, такая молодая, и тот, кто с ней расправился, отличался такой жес--токостью…
— Кто мог подобное сотворить? — несколько раз, вслух, будто сама себя – спрашивала мама, и обращалась к дочери, — Будешь поздно возвращаться, только на такси, слышишь… До самого подъезда. А я выйду тебя встречать….
— Таксисты, конечно, м--аньяками не бывают, — пробормотала Соня.
— Что ты сказала?
— Ничего… Через ночные парки в одиночку ходить не буду, обещаю…
А через две недели почти то же самое произошло с другой девушкой, Лилей…У них в классе было две Лили. И для обоих имя оказалось на редкость несчастливым. Теперь не стало второй.
Но что сделалось с Соней, когда мама принесла поразительное известие – все они жер--твы одного человека. И дочь его хорошо знает.
На другой день об этом говорила вся больница.
А Соня не могла поверить. Что бы ни вытворял в юности Завьялов, она представить не могла, что он поднимет на кого-то руку…Однако сомнений быть не могло: он пришел в полицию сам, так сказать — явка с повинной.
…Дело было громкое. Районный суд осаждали журналисты, хотя само заседание сделали закрытым. Соне не только внутрь здания войти не удалось – но и во дворе она стояла далеко. Только видела, как Кистеня вывели из машины. Руки у него были ско--ваны, вывели его грубо. Соня чуть не вскрикнула: «Осторожнее!» И залилась краской, осознав собственную ду--рость…
Но не меньшим потрясением, чем сам факт преступления, стали для нее слова Кистеня, которые вытащили на Божий свет журналисты. От него же все доискивались – мотив! Расскажи мотив… Почему девушки – среднего роста, с каштановыми волосами, даже чем-то похожие?
И он якобы сказал: «Потому что они похожи на ту, которую я любил, но она боялась меня и не захотела быть со мной….»
Мама, конечно, об этом узнала, и задним числом перепугалась до дрожи.
— Подумать только… Ты была рядом с ним целый месяц…Ваша больница, я ее знаю, там в подвалах можно фильмы ужасов снимать. Он мог…
— Мама, он еле держался на ногах…
— Когда им что-то надо, — мама многозначительно выделила слово «им», — У них находятся силы… На все находятся… Ты читала, что он сотворил с девочками?
Соня прикрыла глаза. Мама накапала себе сердечные капли. А потом сказала:
— Нет, лучше это…
Выплеснула мутную жидкость, и в ту же рюмку налила коньяку.
— У тебя скоро отпуск, — сказала мама, — Уезжай. Забудь все это как страшный сон. В Евпаторию. Когда-то я провела там лучший отпуск в своей жизни…
— Ты не рассказывала…
— Не хочу вспоминать. Если я начну перебирать в памяти те дни, вся остальная жизнь покажется мне пресной.
И Соня, которая вчера еще никуда не собиралась, вдруг стала хлопотать о билетах, о гостинице…Может быть, это ей в какой-то степени помогло – ведь после всего происшедшего, она несколько дней не могла прийти в себя – даже на работе двигалась как зомби, и медсестры смотрели на нее, как на героиню фильма:
— Значит, это он из-за тебя…. Надо же, какая любовь… А если бы ты согласилась, эти девочки были бы живы? Слушай, а может, он бы тебя убил и успокоился?
Было от чего сойти с ума.
Она знала, что для Кистеня начинается долгий срок, что в то время, когда она будет пересыпать горстью золотистый песок, и слушать шум, с которым на берег накатываются волны, он будет смотреть на кол--ючую проволоку, натянутую поверх глухого забора.
Еще она знала, что сможет жить в безопасности лишь до той поры, пока его не выпустят. Потому что, если у него поднялась рука сотворить такое из-за нее, значит, он отыщет ее любой ценой.
…Соня уехала. Она выбрала недорогую гостиницу в Заозерном, близ Евпатории, бывший пионерский лагерь, где когда-то были Янтарный, Солнечный и Лазурный корпуса, а в конце центральной аллеи плескалось море. Именно в этом месте, как сказала ей мама – она провела лучшие дни своей жизни.
Соня совсем не знала Крыма, никогда не была здесь, и конечно, растерялась, выйдя на привокзальную площадь, где ее, как и других курортников, тут же атаковали таксисты. Покачивая на пальце ключи от машины, они предлагали наперебой.
— Ялта, Алушта…
— Любой поселок на побережье, любая гостиница…
— Севастополь…
— Гурзуф…
Растерянная Соня обратилась к единственному таксисту, который ничего не говорил. Молодой парень, с усиками стоял возле своей, не новой уже машины, и молчал.
— Вы отвезете меня в Евпаторию?
— Вы одна? — он открыл дверцу, приглашая ее садиться, и взял у нее сумку, чтобы загрузить в багажник, — Только разговаривайте, со мной, пожалуйста по пути…Там серпантина нет, дорога равнинная, я всегда чуть ли не засыпаю…
Парня звали Славиком, и хоть сначала он и показался Соне молчаливым, но, оставшись наедине с пассажиркой, спросил сначала – почему она едет отдыхать одна. Потом начал рассказывать разные местные новости – что море в нынешнем году теплее, чем обычно – и неудивительно, стоит редкая даже для Крыма жара, что на днях наблюдалось настоящее нашествие медуз, что, если Соня заскучает, она может позвонить ему, Славику, и он покатает ее на машине, и все тут покажет. Если бы он мог предположить, насколько ей сейчас не до нового флирта…
Отель оказался простеньким, видно и вправду тут еще недавно жили дети,
Продолжение следует