В этом молитвенном правиле нам впервые — и даже, можно сказать, единожды — встречается столь уникальная молитва. И эта уникальность обнаруживается с первых же ее звуков: Многомилостиве и Всемилостиве Боже мой, Господи Иисусе Христе, многия ради любве сшел и воплотился еси, яко да спасеши всех. Уникальность состоит, разумеется, даже не в необычно продолжительном обращении к Богу. Скорее даже и не в том только дело, что внимание молящегося сосредоточено на предмете Божественной любви, сущность которой раскрывается как бесконечное Его милосердие. («Многая любовь» — то есть чрезвычайно энергетически насыщенная и ко всем в целом и к каждому в отдельности направленная.) Сила, радость, энергия, открытость, свобода, жертвенность и ответственность этой любви так бесконечны и значительны, что лучшее молитвенное слово, которое в этом отношении само просится и оказывается найденным по отношению к Богу, — «многомилостивый».
Подобное этому, найдено и другое слово, относящееся к милости Божией, — «и Всемилостивый». Это значит, что милость Всеблагого Божественного Промысла распространяется на все Его творение, более же всего — на мир человеческий, где особенно необходимо действие Божиего внимания и соответствующих энергий: всегда и повсюду, все пронизано промыслительной милостью Божией.
Пронизано все — начиная с Предвечного Совета, на котором еще прежде сотворения Богом той формы бытия, которое неразрывно связано со временем, то есть еще прежде благой вести о спасительном действии в мире Сына Божия, был поставлен вопрос о Его воплощении. «Многомилостиве и Всемилостиве Боже мой, Господи Иисусе Христе, многия ради любве сшел и воплотился еси, яко да спасеши всех» — именно эти слова дают человеку общее основание, смысл и возможность обращаться в личной глубокой и открытой молитве к Богу: И паки, Спасе, спаси мя по благодати, молю Тя…
Последние слова — «Спасе, спаси мя по благодати» — дают большие основания не только для молитвования, но и для богословствования. Это истинное, глубокое богословие, во многом опирающееся на духовное созерцание апостола Павла, на Предание, на христианскую этику автора этой молитвы, а также на духовное состояние того, кто, произнося слова этой молитвы, обретает в них для себя личный глубокий религиозный и нравственный смысл. Что значит — «спаси по благодати»? Об этом можно судить из последущих слов: …аще бо от дел спасеши мя, несть се благодать и дар, но долг паче. То есть ведь не дела мои «добренькие», цена которых мизерная, гарантируют мне спасение, но бесконечный дар Божественной благодати.
И апостол Павел утверждает нас в подобной мысли, говоря, что люди получают от Христа оправдание даром, по благодати Его (Рим. 3:24). Потому право слово того же апостола о том, что является преизобильное богатство благодати… в благости к нам во Христе Иисусе. Ибо благодатью вы спасены через веру, и сие не от вас, Божий дар (Еф. 2:7–8); потому что в конечном счете немощное Божие сильнее человеков (1 Кор. 1:25). Мы, люди, молящиеся Богу, уже с самого утра нашей жизни осознаём, что дела наши ничтожны, но все решает с нашей стороны готовность и жажда веры, а по существу — благость Божия. …Но долг паче. Ей, многий в щедротах и неизреченный в милости! Веруяй бо в Мя, рекл еси, о Христе мой, жив будет и не узрит смерти во веки. Как это замечательно и глубоко верно — не на себя полагаться, но при этом в своих внутренних и внешних действиях как бы видеть повод и необходимость для Бога открывать человеку возможность радостных и благих небесных решений, словно отдавая ему, человеку, — долги. Но из этого, конечно, вовсе не следует, что человек не должен стремиться исполнять Божественные заповеди. Потому что в этом-то и состоит — но не для Бога теперь уже, а для человека — исполнение долгов. Более того, вполне возможно, что при очень усиленном старании допустимо ожидать от человека некоторого положительного результата (в том, как он отдает эти долги); впрочем, как правило, в процессе борьбы с греховными привычками результат этот получается не очень постоянным и в содержательном плане не очень значительным.
Как раз самый лучший здесь результат — опытно осознать, что собственные усилия если и приводят к чему положительному, то более всего к тому, чтобы понять, что эти усилия — почти ничто, а главное — это великое действие Божие, а с твоей стороны должно быть маленькое, хотя бы совсем небольшое, содействие. Если же иметь в виду главный результат человеческой жизни — победу над смертью («не узрит смерти во веки»), то ничто человеческое к этому результату не приводит. Нелепо даже и предполагать, что человеческие намерения, даже и воплотившиеся в делание, могут вынудить Бога пренебречь косностью человеческой плоти и совершить чудо («…но долг паче»).
Но есть простое слово: Бог есть любовь (1Ин. 4:8). Это слово сказано великим богословом апостолом и евангелистом Иоанном. Когда оно слышится сердцем и разумом молящегося, сердце и разум бывают пронизаны духовным восторгом. Вот продолжается удивительное обращение к Богу: «Ей, многий в щедротах и неизреченный в милости!» Известен орган души, который знает верное слово. Этот орган — вера. Тот, кто обращается с верой в молитве к Неизреченному в милости, знает: «Веруяй бо в Мя, рекл еси, о Христе мой, жив будет и не узрит смерти во веки». Таким образом, совершает милостивое дело спасения один только милостивый Бог, но лишь при условии живой работы того великого духовного органа, который назван верой, — жив будет! Вот она — великолепная синергия: Бог совершает спасительное действие, но и человек содействует Ему силою веры. И апостол Павел пишет: человек оправдывается… только верою (Гал. 2:16). И не только оправдывается, но и вся его земная жизнь совершается с чистой надеждой при условии веры.
Это становится возможным, когда вера открывается как жизненная реальность и осуществляется во всей своей прекрасной и целостной полноте. Разумеется, дело не может ограничиться простым минимумом, состоящим для многих лишь в смутном ощущении, что существует некое внеземное бытие (для которого, на самом деле, уже есть подходящее слово — «Бог»), — и не вызывающим того требовательного поиска, который привел бы к изменению жизни. При таком подходе нет и необходимости вспоминать великое имя, в котором человеку дано самое великое жизненное откровение, — Иисус Христос. Даже если это имя и всплывет в памяти, вызывая некоторое приятное романтическое переживание, то можно не сомневаться, что оно останется там ненадолго. И пожалуй, будет несколько безответственным назвать это переживание серьезной верой, которая может вызвать к бытию живую, конструктивную и плодотворную деятельность.
И даже если некоторый слой жизни, который можно назвать культурно-цивилизационным, вполне позволит признать историческое значение того, что связано с именем Иисуса Христа, то и это еще не вера, если нет личных, живых, пока хотя бы начальных, взаимоотношений человека со Христом, которые вернее всего можно было бы назвать началом возрождения и которые окончательно разрешатся в купели Святого Крещения. Возрождением станет и все дальнейшее течение жизни, если оно, взяв начало от этой купели, будет совершаться во всей полноте живой веры, соотнесенной с живым знанием и переживанием слова Божия (Святого Евангелия) и живого опыта полноты традиции Церкви. Такую веру, постепенно возрастающую по мере жизни, связанной со Христом, апостол Павел назвал верой, действующей любовью (ср.: Гал. 5:6). Именно такая вера человека и оказывается тем жизненным началом, которое необходимо как составляющая часть синергии, в которой Бог совершает его спасение в вечности.
Именно о такой вере идет речь в молитве: …жив будет и не узрит смерти во веки. Аще убо вера, яже в Тя, спасает отчаянныя, се верую, спаси мя, яко Бог мой еси Ты и Создатель. Итак, это вера спасающая, то есть ведущая в жизнь вечную даже тех, кто — увы! — окажется готовым впоследствии, в длительном припадке отчаяния, отказаться от вечности. И такое отчаяние гораздо серьезнее, чем просто безальтернативный психологический тупик, — это жизнь, утратившая нравственные смыслы или по причине того, что она протекает в бесконечных внеэтических гедонистических поисках, или в результате потери доверия к милости Божией, ибо он слишком много и активно грешил; и в этом греховном контексте непрерывно проходит вся его жизнь. Также холостой, отвлеченный, самодовольный гуманизм приводит не к глубоким жизненным решениям, а к пустоте. Все это и есть отчаяние, то есть конец. Но достаточно мелькнуть лучу надежды и в этом луче человеку воздохнуть: верую, Господи! помоги моему неверию! (Мк. 9:24) — и тогда Бог и Создатель совершает таинственное и наполненное милостью, дарующее радость спасительное действие.
Это действие дает внутреннее подтверждение объективно значимому молитвенному опыту, вполне богословски определенному: Вера же вместо дел да вменится мне, Боже мой, не обрящеши бо дел отнюд оправдающих мя. Так вот, видим ли, какова вера в ее спасительных действиях и последствиях: даже если кому-нибудь и покажутся словно бы особенно и несомненно очевидными добрые результаты своих дел, то, может быть, его обличат здравые слова молитвы, когда он ее читает, — «не обрящеши бо дел отнюд оправдающих мя». То есть если даже будешь пытаться искать дел, оправдывающих тебя (а тем более усиленно стремиться находить нечто подобное), то уже в этом, возможно, откроется некий несомненный признак тщеславия, которое и само по себе уничтожает значимость добропорядочности твоих дел; а уж тем более совсем небезопасно видеть спасительность своих дел — ведь они, уж конечно, совершенно не являются таковыми, и разве что по образу некоторого безумия можно одними делами своими рассчитывать заслужить у Бога спасение.
И если добрые дела, по мысли святого апостола Иакова, и имеют какое-нибудь существенное значение (вера без дел мертва. — Иак. 2:26), то, как раз по этому слову, дела имеют именно такой смысл и значение — выступают как свидетельства жизненности веры, а не как нечто самостоятельное, а тем более спасительное. По слову же апостола Павла, человек оправдывается верою независимо от дел закона (Рим. 3:28), и именно одна личная вера, соответствующая слову Божию, а также созерцаемой нами сейчас молитве, вменяется вместо дел.
Далее та же молитва продолжается: Но та вера моя да довлеет вместо всех, та да отвещает, та да оправдит мя, та да покажет мя причастника славы Твоея вечныя. «Довлеет вместо всех» (вместо всех этих мнимо добрых дел) — ее окажется довольно, достаточно, вместо вообще всего, что только можно себе представить. Да, если и возможно представить себе все необходимое для спасения, для пребывания вместе со Христом, то на самом деле среди всего этого довлеет вера, ее одной окажется довольно, тем более что она и «отвещает» за все, потому что в ней содержатся все возможные ответы на все возможные вопросы, — и ответы веры всегда бесконечно более жизненные, чем самая яркая теория, они всегда безусловно верные, всегда духовно насыщенные, всегда радостно глубокие, всегда открывают нам возможность обрести ответы и на все последующие вопросы, так что настанет время, когда и вопросов больше не последует.
«…Та да оправдит мя…» «Оправдит», ибо предметом веры является правда — как истина вероучительная, так и правда нравственная. Истина вероучительная, которая содержит всю, открытую в Священном Писании и в Священном Предании, полноту знания о Боге как Создателе всего тварного мира и как о Промыслителе его, открывающем перспективы бытия и развития всякому творению, и прежде всего человеку, для которого становится возможным его спасение. Для того чтобы эта возможность реализовалась, Бог даровал Свою этическую правду (равным образом через Писание и через Предание), следуя которой, человек на своем практическом опыте учится Божественной любви. Именно в процессе этого опыта, по Его же бесконечной милости, человек приобретает дар вечной жизни, ибо эта правда и оказывается оправдывающей его.
Дар вечной жизни есть знак Божественного оправдания; это есть и признак причастности (принадлежности) к вечной славе Божества. И все это со стороны человека требует единственного условия — веры: «…Та да покажет мя причастника славы Твоея вечныя». То есть вера оказывается единственным условием, при котором действие человека приводит его к полноте духовной, царственной вечности. Из этой динамики осмысленного синергичного бытия происходит то, что, разумеется, яляется главным, высшим смыслом человеческого существования, — причастность вечной славе Божества, избранность для блаженной вечности. Животворящее Слово Божие основательным образом вещает: Не вы Меня избрали, а Я вас избрал (Ин. 15:16). Избранность, избранничество есть свидетельство и основание веры.
Живая вера, свидетельствуемая делами, в конце концов защищает человека от действий сатанинских сил, стремящихся увлечь и похитить человека из церковного ограждения, где действует жизнь и правда Божия. Да не убо похитит мя сатана и похвалится, Слове, еже отторгнути мя от Твоея руки и ограды. Какое замечательное действие, одновременно вводящее в вечную красоту Божественной жизни и уводящее от опасности сатанинского похищения! Дело умерщвляющего похищения (а как следствие — и похвальба этим) есть дело сатанинское, потому что для него это дело первостепенное — с помощью приманки отвлечение («отторжение») человека от руки Бога (Евангелия) и от Его ограждения (церковной ограды). Его (сатаны) приманки, воспользовавшись которой, он стремится нас похитить у Бога, чтобы мы оказались навсегда плененными и погубленными; это его энергичное дело.
Наше же дело — это наша святая вера, которою мы держимся, как за Его крепкую руку, за Святое Евангелие и Божественную литургию — главные живые предметы величественной и насыщенной христианской веры, сохраняющей нас в крепкой ограде живой Православной Церкви, которая оберегает нас от работы и заботы диавольской. Итак (убо) возрадуемся нашей святой вере, и ничего нам больше не надо!
Останемся (остановимся, установимся) в границах этой великолепной ограды, дальнейшее (спасение) есть уже дело Божие: Но или хощу, спаси мя, или не хощу, Христе Спасе мой, предвари скоро, скоро, погибох: Ты бо еси Бог мой от чрева матере моея. Но да как же это может быть: «или не хощу»? Можно ли не хотеть быть спасенным, когда явился Спаситель на земле? Можно ли не хотеть быть спасенным, когда сердце (даже в этой молитве) вопиет: конечно, хочу! Кажется, есть какое-то почти вопиющее противоречие в этой фразе: «или хощу, спаси мя, или не хощу, Христе Спасе мой...» Но нет, это только кажется, на самом деле, это настоящее выражение веры; в полной готовности принять любое решение Бога, потому что Он всегда прав. Что же касается спасения, то крест Христов всегда уверяет нас, что Христос ищет спасения для всех. А это «или хощу, или не хощу» есть особая форма воплощения в молитве того знания, которое вполне ясно выражено в простой, но очень содержательной мысли: не якоже аз хощу, но яко Ты, да будет на все Твоя святая воля.
И все же в этой ситуации, когда и гибель и спасение весьма близко ходят, видны основания для конкретного прошения: «…предвари скоро, скоро погибох: Ты бо еси Бог мой от чрева матере моея». Господи, есть у меня особенные основания для того, чтобы усиленно просить Тебя: очень отчетливо ощущаю я близость скорой моей погибели, особенно в начале дня, ведь наступающим сейчас днем может произойти все что угодно, включая и вполне реальную смерть, к которой, конечно, всякий день хорошо было бы быть готовым. А на самом деле получается, что не в готовом и спасительном качестве пребываю, но — «скоро погибох», и своими усилиями быть спасенным не могу, да даже и не хочу, и потому с самого утра мое скорое прошение — «предвари скоро». На Тебя, на Твое всесилие и бесконечное милосердие, моя надежда с самого первого дня моей жизни, более того — «от чрева матере моея». Правда, по теперешним временам это может оказаться совсем безумной полуправдой — «от чрева матере моея». Была ли матерь моя всегда со мною — в духовном отношении? Был ли я всегда близ нее в своей жизни?
Но чтобы это спасительное дело Божие со мной совершалось, необходимо и от меня соблюдение некоторого условия, которое, если и состоится, то также не без Твоего, Господи мой, решения: Сподоби мя, Господи, ныне возлюбити Тя, якоже возлюбих иногда (некогда) той самый грех… Честная покаянная память подсказывает, что было время некогда, наверное еще в раннем отрочестве, когда после счастливого младенчества, полного верности Богу, безумный, но небессознательный грех вошел в мое сердце и в мою жизнь...
Возможно, впрочем, что по своей обычной бездуховности, невоспитанности и нерассудительности я даже не сумел этого обнаружить. Но факт остается фактом — я возлюбил грех... И надолго... Хуже того— жизнь стала насыщенной действиями, в которых сказалась не просто любовь ко греху, но и готовность «поработать сатане льстивому»; это означает, что различные греховные пристрастия, намерения и привычки, образованные сатанинскими лживыми внушениями и усвоенные мной согласно общим мирским и моим собственным ценностным предпочтениям, основательно свили в моей душе гнездо и определили мое мировоззрение, весь строй жизни, связав их с законами «сатаны льстивого». Эта греховная сатанинская этика ведет к умалению и умиранию всякого жизненного начала; от сего спасает только милость Божия, если не забудешь к ней ежеутренне молитвенно взывать, чтобы она дозволила паки поработати Тебе без лености тощно (по-настоящему), якоже поработах прежде сатане льстивому.
И это обращение ко Господу не останется пассивно-мечтательным, если в нем выразится искренняя готовность работать Господу, проявленная и в разнообразных действиях, и в созерцании. Сие есть дело особенно примечательное, когда оно обращено к богочеловеческой личности Господа Иисуса Христа: Наипаче же (с особенным усилием) поработаю Тебе, Господу и Богу моему Иисусу Христу, во вся дни живота моего, ныне и присно, и во веки веков. Аминь. Свете мой Христе, крепкая надеждо моя, Иисусе! Как часто я теряю Тебя, как ожесточенно ухожу от Тебя в жизненную пустоту. Но, Господи мой Господи, как скучна и бессмысленна тогда жизнь... Ты, Господи, рек пречистыми Твоими устами: Я есмь лоза, а вы ветви… без Меня не можете делать ничего (Ин. 15:5).
Можно иметь очень большую надежду на то, что если удается, по личному стремлению и по милости Божией, поработать во имя Иисуса Христа здесь, в земных условиях жизни («ныне»), то и в пакибытии («и присно и во веки веков») можно будет иметь радостную и бесконечную возможность продолжать подобное делание.
Продолжение следует...
Фрагмент из книги: Молитвенные зовы утра и вечера / протоиерей Владислав Свешников. — Москва : Издательство Сретенского монастыря, 2022. — 304 с.