Молодой иерей Василий, недавно назначенный в настоятели небольшого сельского храма, готовился к приему архиерея. Его жена, матушка Ольга, в окружении прихожанок суетилась в трапезной. Приходской староста Сергей Никитич поехал в районный центр за покупками. А ему, настоятелю, выпала самая ответственная миссия ― написать речь, достойную приема большого гостя. Отец Василий недавно окончил семинарию и очень хотел выглядеть умным, опытным священником, поэтому закрылся в своей тесноватой спаленке, обложился Священным Писанием и богословскими трудами и думал.
«Надо как-то особенно подчеркнуть важность трудов владыки для нашей епархии, ― размышлял отец Василий. ― Ну, там, заслуги какие-то вспомнить, может, награды… Нет, не пойдет. Я его почти не знаю, только и общались, что при назначении на приход. Неестественно получится. Эх-х-х…».
Становилось жарко, батюшке хотелось выйти на воздух, но он твердо решил, что ни за что не покинет «келью», пока не напишет речь.
Отец Василий почесал затылок и открыл Священное Писание.
«Вот же, умели писать люди так, что и в наши дни эти слова до костей пробирают! ― подумал он. ― Надо сравнить владыку с кем-нибудь величественным, одухотворенным, исторически значимым. Например, с апостолами. Нет, с пророками… Нет, не пойдет. И так понятно, что мы на земле вместо апостолов служим. Надо что-то эпическое, мощное… Вот! Скажу-ка я, что он, аки дуб Мамврийский, который принял под густою сенью Троицу ангелов, пришедших к праотцу Аврааму в виде путников, так теперь он, владыка, смиренно принимает под свое архиерейское крыло молодых священников и наставляет их в пастырском труде. Точно, аки дуб Мамврийский!»
Воодушевившись свежей мыслью, отец Василий принялся писать. И тут все как сговорились: то староста позвонит, спросить, какую рыбу лучше брать ― вяленую или копченую; то матушка сообщениями забросает, чтобы батюшка прислал ей в трапезную помощников. Ни минуты покоя!
Промучившись над речью до вечера, батюшка решил, что допишет «на свежую голову», то есть после службы. Он наскоро пообедал, надел чистый подрясник и поспешил в храм.
После вечерней службы торжественно-приветственная речь была все-таки написана. Батюшке оставалось только выучить ее как следует, чтобы не запинаться. Довольный результатом непосильного труда, отец Василий вышел на улицу, потянул широкими ноздрями свежий воздух и, видимо, изображая Иоанна Грозного, зычно произнес: «Лепота-а-а-а!»
После ужина он снова заперся в спальне и стал заучивать речь наизусть. Получалось неплохо, даже мощно, как и хотел отец Василий, благо, и голос у него был неслабый, дьяконский.
Когда на следующее утро начали служить, настоятель изумился ― храм был битком набит людьми. Приехали жители соседних сел, главы сельских советов, городская администрация, архиерейский хор. Такая разношерстная публика повергла священника в ужас, хотя он и ожидал большого количества гостей. Как они воспримут его пафосную речь, поймут ли? Однако бойкие священники, приехавшие из соседних приходов, помогали ему служить, подбадривали, так что вскоре он совершенно успокоился и летал по алтарю и по храму, как на крыльях.
Все было прекрасно. Архиерейский хор, прибывший к началу службы, пел просто божественно, ладан, купленный в епархиальной лавке, издавал тончайший цветочный аромат, заглушая «столовские» запахи из трапезной. Сельская детвора, нарядно разодетая, тихонько копошилась в беседке возле храма, ожидая причастия.
Наконец, зазвонили колокола, возвещая о приезде архиерея, от входа в храм к алтарю расстелили ковровую дорожку, прихожане и гости расступились. Настоятель в сопровождении других священников, алтарников, матушек с цветами и старосты с караваем в руках вышли встречать владыку. Отец Василий принял благословение, тепло облобызался с главой епархии и бодрым голосом начал свою речь. Владыка, слушая непомерные хвалы и эпитеты в свой адрес, скромно улыбался и разводил руками, и вдруг…
И вдруг отец Василий забыл, как называется тот самый известный, исторический Мамврийский дуб. Причем, забыл в самом неподходящем месте, когда уже произнес:
― Вы, дорогой владыка, аки дуб…
Он запнулся и, видя, как у дорогого владыки брови поползли вверх, еще больше разволновался, но снова повторил:
― Вы, дорогой владыка, аки дуб…
В толпе гостей раздался сдержанный смешок. Но архиерей, видимо, понял, что неловкая пауза затянулась, и стал горячо благодарить настоятеля за добрые слова, которых он, владыка, конечно, не заслуживает. Все облегченно вздохнули, закричали: «Спаси, Господи, дорогого владыку!» и двинулись в храм. И только отец Василий растерянно смотрел вокруг, не понимая, как, как он мог забыть слово, которое миллион раз повторял в семинарии и еще полмиллиона раз вчера, в своей спальне! А ведь какая речь была, какая речь!..
После торжественной службы и молебна с водосвятием счастливые прихожане и гости отправились в трапезную, а владыка, приезжие священники, хористы и представители власти были приглашены в местное кафе, где им была накрыта отдельная «поляна». Староста постарался: все продукты были свежие, качественно приготовленные, спиртные напитки ― изысканные, не из дешевых, фрукты ― словно только что из сада. Во время застолья то и дело звучали здравицы, пелись многолетия, говорились тосты.
Архиерей, подмигнув отцу Василию, спросил:
― Ну, что, батюшка, может, и ты нам что-нибудь скажешь?
Настоятель густо покраснел и отказался, сославшись на севший после службы голос.
Провожали владыку всем миром, желали здоровья, долголетия, успехов в трудах, подходили под благословение. Архиерей тепло прощался со всеми, а когда подошел отец Василий, по-отечески похлопал его по плечам и пробасил:
― Спасибо тебе, батюшка, за красивую праздничную службу, за сердечный прием! Хороший у тебя храм, и прихожане добрые! ― потом наклонился к его уху и прошептал: ― Ты вот мне скажи, голубчик, кто тебе речь-то писал?
Отец Василий так же тихо ответил:
― Никто, Ваше Преосвященство, я сам.
Владыка обнял его и снова прошептал:
― А, сам? Ну, хорошо. Хорошо написал. Аки пень.
Машины с гостями уехали, прихожане разошлись по домам, матушка прилегла на диван отдохнуть. А отец Василий все ходил по дому, теребя листочек со своей неудавшейся речью, и сокрушался: «Да, не надо было про дуб Мамврийский. Надо было про ворона, который пророку Илии каждый день пищу в клюве приносил. Уж тогда бы я не забыл. Точно, не забыл бы».
---
Автор: Сен Полия
---
Бойтесь данайцев
Третий день Дарья находилась в дурном настроении. Сосало под ложечкой. Тяжелое, томительное чувство не давало покоя, выбивало из колеи, мешало дышать, работать, просто жить. Если бы давление беспокоило или какой-нибудь ревматизм – ерунда, это можно перетерпеть, плохо, больно, но можно.
Но беспокойство было вовсе не хворью, а предчувствием чего-то дурного. Бывает так – одному человеку все нипочем, ничего не беспокоит и не мучает. Несчастье падает на него сверху неожиданно, как кирпич на голову. Человеку плохо и страшно. Но все плохое уже случилось и надо жить дальше, хорошо или не очень, но жить.
А бывает, что перед горем или просто неприятностями сердце одолевает муки и томления. Человек ждет, гадает – с какой стороны обрушится гадость? Где соломки подстелить? Что его ждет? С сыном стрясется что-то? С самим человеком? С родителями? С супругом? На работе? А, может, с любимой собакой? Господи, да намекнул бы хоть как-нибудь! Когда? Где?
А внутри сосет и сосет, ноет и ноет. Может, день проноет, а может, две недели. Тошнехонько! Под конец, мученик, измаявшись в конец, готов и на стенку лезть, лишь бы не ждать. Лишь бы не гадать. Случилось бы уже, Господи. Ну сколько можно? Провались пропадом эта интуиция, толку от нее – все равно не угадать!
Предчувствия Дарью никогда не обманывали. Все сбывалось. И перед увольнением она так страдала. И перед болезнью матери. И перед смертью отца. И перед тем, как муж завел интрижку, обернувшуюся его громким разводом, с разделом имущества и женитьбой на Дарьиной подруге. И перед тем, как любимый пес под машину попал. И чем тяжелее горе, тем тяжелее его ожидание.
Потому и сейчас Дарье ничего не оставалось, как укутаться в глухое одеяло и замереть в томительном ожидании. Но ведь не будешь медведем в берлоге лежать? Надо как-то подниматься, умываться, работать, оплачивать квартиру и кредиты, ходить в магазин, поливать цветы, действовать. Жить.
Дарья вылезала из постельной норы, тащила себя за шиворот на улицу. Пялилась в монитор компьютера на работе. После шести ползла через снежные завалы к дому, мыла посуду и так же, как и в офисе, пялилась на стиральную машинку, крутившую белье. Вроде, отвлечется, и тоска откинется от души, забудется. Но наступит ночь, как она с новой силой привалится к груди, присосется и начинает по новой откачивать кровь из артерий, забирать оставшиеся силы и радости.
Через десять дней в груди, будто тумблер отключился: снова можно было дышать и ничего не боятся. Или враги угомонились, или неприятности обошли несчастную Дарьину голову стороной. Она начала спокойно спать и даже шутить с коллегами.
Она всегда любила посмеяться. Чувство юмора, казалось, родилось вместе с маленькой Дашей. Где она – там смех. Такие, как Дарья – незаменимы в местах, где тяжело. На войне или в хосписе, в тюрьме или еще в каком аду. Слава Богу, пронесло. Дарья не была нигде: ни на войне, ни в больнице, ни в тюрьме. От сумы и от тюрьмы не зарекайся, но Даше везло. Во всем, если сравнивать с другими людьми.