Пожалуй, что сегодня теперь никто уже и не вспомнит о том, что Латвийская государственная независимость в 1919 году во многом была оплачена кровью русских солдат и офицеров, самоотверженно сражавшихся с большевиками на Прибалтийской земле... Чёрной неблагодарностью оплачена их жертвенность, их подвиги, их смерть.
…Бездна забвения и муки позора —
Оплата за верность, итог приговора.
М.Стахевич
Фигура светлейшего князя Анатолия Ливена незаслуженно забыта в Латвии. В официальном пантеоне героев независимой Латвии, ему места не нашлось. Между тем, это один из тех, кому она, собственно, обязана самим своим существованием. Князь умер в Кемери 3 апреля 1937 года от последствий боевых ранений. Вспоминал ли он кровавый 1919 год, когда судьба поставила его перед главнейшим выбором в жизни?
После того, как 18 ноября 1918 года было провозглашено независимое Латвийское государство, обнаружилось, что защищать его некому. Войск нет, а с востока надвигаются красные латышские стрелки, восторженно встречаемые населением. Немногочисленные антибольшевистские отряды отступали
к Либаве.
Положение тогда спас князь Анатолий Павлович Ливен (1873–1937 гг.), лютеранин, представитель старинного остзейского рода (по преданию его предком был знаменитый ливский правитель Каупо). Однако по духу своему и воспитанию был он абсолютно русским человеком. Родился в Санкт–Петербурге, после окончания юридического факультета Санкт–Петербургского университета сдал экзамен Николаевского кавалерийского училища и поступил на военную службу.
Ротмистр Кавалергардского полка, в Первую мировую проявил редкую отвагу и талант умелого командира. Был награждён орденом Св. Георгия 4–й степени, Св. Станислава 3–й степени с мечами и бантом, Св. Анны 4–й степени с надписью «За храбрость» и английским Военным крестом «Виктория». В феврале 1918–го князь с женой и маленькой дочерью был отправлен большевиками в Екатеринбург, где им чудом удалось избежать расправы. На их удачу, по условиям Брест–Литовского мира уроженцы Прибалтики могли вернуться на родину, чем Ливены не замедлили воспользоваться.
Горячий патриот России, князь Анатолий Ливен не мог остаться в стороне от пожара Гражданской войны. В то время на территории Латвии оставалось немало русских военных. Кто–то бежал от красных, многие возвращались на Родину из германского плена. Из их числа в январе 1919 года князь и начал формировать «Либавский добровольческий стрелковый отряд», вскоре
получивший неофициальное прозвание «ливенцев». Именно бойцы этого
подразделения ещё на стадии формирования стали основной силой, сдерживавшей натиск красных латышских стрелков.
Формально русский отряд входил в состав немецкого Балтийского ландесвера, фактически же он не подчинялся его командованию. Русский офицер Анатолий Ливен сохранил верность присяге и до последней возможности сражался за восстановление Российского государства, хотя и сыграл уникальную роль в обретении Латвией независимости. Как и большинство его «ливенцев», князь был сторонником «единой и неделимой» — но не любой ценой. Позднее он писал: «Отряд никогда не выкидывал монархических лозунгов, но определённо верил, что разбитая, разграбленная и разодранная партийными распрями Россия в будущем не может быть возрождена иначе, как восстановлением сильной центральной власти, что отнюдь не должно означать возвращение к ошибкам царского режима вообще и по вопросу окраин в особенности». Князь корректно отмечал, что вопрос о самостоятельной государственности или «свободной Латвии в свободной России» должны решать сами латыши.
Анатолий Ливен оставил нам интересные воспоминания, на страницах которых можно найти немало любопытнейших фактов, незаслуженно обойдённых вниманием латвийских историков. Возможно, сегодня кому–то просто невыгодно говорить об этих эпизодах прошлого. Мы же постараемся воздать им должное. Правда, следует отметить одно важное обстоятельство: воспоминания были написаны уже в годы Первой Латвийской республики, и некоторые скользкие вопросы князь Ливен обходил стороной, либо старался отобразить максимально деликатно...
Немыслимый парадокс истории
Вернёмся в начало 1919 года. Этот важнейший период латвийской истории сильно мифологизирован. И хотя фактов вроде бы предостаточно, некоторые детали скрыты от общего внимания. В течение 1919 года на территории Латвии происходили события, во многом определившие судьбу не только России, но и геополитический расклад послевоенной Европы. Временное правительство Ульманиса играло в этой игре скромную роль шестёрки, в нужный момент ставшей вдруг козырной картой.
В ноябре 1918 года после формального окончания Первой мировой войны и подписания перемирия высшие военные и политические круги Германии спешно искали выход из сложившейся драматической ситуации. Торжествующая Антанта не церемонилась с побеждёнными, и немцы ожидали для себя самых печальных последствий. Распад и разорение страны, потеря международного влияния, уничтожение армии, гибель флота, утрата колоний, унижение национальной гордости — всё это неминуемо ожидало проигравшую войну Германию. На тот момент не было в мире ни одной влиятельной политической силы, способной поддержать её, желающей помочь выстоять перед лицом навалившихся испытаний. Единственным естественным союзником Германии, оказавшимся в схожей трагической ситуации была… Россия! Гибнущая, охваченная пламенем Гражданской войны, захлёбывающаяся кровью Россия. Это был удивительный, немыслимый парадокс истории: две страны, две державы на протяжении нескольких лет страшной войны сцепившиеся в яростной схватке, оказались теперь естественными, нуждающимися друг в друге союзниками!
Большинство лидеров Белого движения, помешанных на идее преданности иудам из Антанты, этого так до конца и не осознали…
Цели Германии были предельно логичны: всемерно оказывать помощь русскому Белому движению в борьбе за восстановление Российского государства. Возрождённая Россия, благодарная немцам за их помощь в наведении порядка в стране — это геополитический фактор, опираясь на который Германия смогла бы уже по иному строить свои отношения с Великобританией и Францией. Возрождая Россию, Германия была уже не
одинока, она получала возможность возродиться сама. Как писал немецкий
майор Бишоф: «Только через Курляндию ещё возможен прорыв Версальского кольца». В этих условиях Антанта добивалась прямо противоположной цели: максимальное ослабление Германии и окончательный развал России.
Пока красные бойцы теснили русско–немецко–латышские части к Либаве, англичане спокойно выжидали. Но как только ландесвер и Железная дивизия перешли в успешное наступление, от их спокойствия не осталось и следа.
Напомним, что Антанта во многом виновна в том, что подошедшие ещё в марте к Риге антибольшевистские силы не вошли в город и два месяца протоптались на подступах к столице Советской Латвии! Тормозили англичане процесс изгнания большевиков именно тогда, когда сделать это было исключительно легко. Им была не нужна успешная германская армия, помогающая белогвардейцам. Тонко чувствующее ситуацию, проантантовское правительство К.Ульманиса становилось в этих условиях естественным орудием в организации военного и политического саботажа, подрывающего геополитические интересы Германии.
Но немцы совершают ответный ход, описанный князем Ливеном в своих воспоминаниях: «Неожиданно в Либаве в середине апреля разыгрались политические события, имевшие серьёзные последствия. Ударный батальон Балтийского ландесвера, отведённый в Либаву на отдых, 16 апреля сверг министерство Ульманиса и арестовал некоторых членов министерства. Поводом послужило недоверие балтийских фронтовых частей к министерству вообще и к двум министрам — Залиту и Гольдману — в особенности. Последние обвинялись в сношениях с большевиками, а потому войска желали удаления их. „Путч“, совершенно не подготовленный, руководимый некоторыми очень молодыми политически неопытными офицерами ударного отряда ландесвера, во главе которого стояли некоторые члены семьи Мантейфель, оказался ударом впустую. На место свергнутого правительства нельзя было найти нового. Военная и дипломатическая миссии союзников явно стояли на стороне министерства Ульманиса и вначале не желали вовсе разговаривать с другими группами. Только американская миссия заняла более примирительную точку зрения и старалась создать коалиционное правительство».
Светлейший князь лукавит. Трудно представить, чтобы немецкие «политически неопытные офицеры», сами, по своему личному порыву вот так взяли и самочинно сместили правительство страны, которой они служат! Ведь договор, подписанный 29 декабря о «добровольческих частях, сражающихся за освобождение латвийской территории от большевиков» ещё в силе. Эти парни выполняли чёткое указание соответствующих начальственных кругов, согласно которому пришло время вмешаться в действия британских спецслужб,
сместив их ставленников с вершин власти.
Ливен продолжает: «К этим событиям я был причастен, постольку поскольку меня в первый день Пасхи экстренно вызвали из Митавы в Либаву, прислав за
мною аэроплан. Не зная обстановки и ни к чему не подготовленный, я, по прибытии в Либаву, получил от временного исполнительного комитета фронтовых частей, в данном случае батальона Штосструпа, предложение возглавить новое правительство, долженствовавшее заменить свергнутое правительство Ульманиса и представлявшееся молодым руководителям переворота под видом военной диктатуры. Я не согласился на принятие этой ответственной должности, опираясь лишь на штыки ландесвера и на небольшую группу консервативных латышей, а потому поставил непременным условием предварительное согласие на это полковника Баллода, командовавшего на фронте латышскими частями.
Он, однако, на мой запрос ответил, что он солдат и его место на фронте. Не получив его поддержки, я отказался от возглавления правительства, что мне граф фон дер Гольц в своей книге ставит в вину как малодушие.
Зато я, как человек, стоящий вне политики, предложил своё посредство между Балтийским ландесвером, миссиями держав Согласия и арестованными членами министерства Ульманиса, в особенности министром внутренних дел д–ром Вальтерсом».
Немцы предложили Ливену возглавить правительство, которое должно было символизировать германо–русские союзнические отношения и послужить залогом дальнейшего боевого сотрудничества. Осторожный князь уклонился от этой немалой ответственности. Без сомнения, он понимал, что ставка делается большая. Ливен, наиболее авторитетный командир, с блестящим боевым прошлым, безукоризненной репутацией и высокого аристократического происхождения как нельзя лучше подходил для этой роли. Пожалуй, единственный, кто подходил. Но князь предпочёл отказаться, избрав скромную позицию посредника между противоборствующими сторонами…
Предоставим слово Ливену: «Край же в это время оставался без правительства, и в уездах вспыхнули со стороны латышских тыловых войсковых частей беспорядки. Генерал граф фон дер Гольц 21 апреля издал приказ, в котором объявил, что он, как главнокомандующий над всеми войсковыми частями всяких национальностей, в краю будет железною рукою поддерживать порядок. Он выслал в Газеннотский уезд несколько отрядов, которые более или менее восстановили порядок. Одновременно он принял энергичные военные меры против возможных в Либаве новых выступлений ландесвера.
При таких весьма неблагоприятных внешних и внутренних условиях, спустя
десять дней после переворота создалось новое правительство, в которое вошли: ⅓ балтийцев и ⅔ латышей правых партий. Во главе этого правительства стал пастор Недрис, известный латышский писатель и националист».
Вот мы и вспомнили загадочную фигуру пастора Андриевса Ниедры.
Что же заставило его, искреннего латышского патриота пойти на соглашение с ненавистными немцами? В своей, написанной уже в 20–е годы книге
«Воспоминания предателя народа», Ниедра оценил ситуацию предельно
чётко: «Лютую вражду образованные слои латышского населения испытывали и к остзейскому дворянству, которое воспользовалось первым же удобным случаем, чтобы вновь сесть на шею латышам».
Он не был глупцом или трусом. Он был искренним и честным сыном своего народа, относившимся к числу тех латышей, кто не видел будущего Латвии вне России и вне братского русского народа. Имелось два варианта исторической судьбы Латвии:
1) С помощью Антанты и частично Германии создать независимое
латвийское государство;
2) Рассматривать себя как составную часть Российской империи и все-
ми силами бороться с большевизмом.
Что лучше для Латвии — независимое, но очень нестабильное положение рядом с коммунистическим Советским Союзом, или культурная автономия в составе буржуазной демократической России? Андриевс Ниедра выбрал последнее, поскольку верил, что подлинное благополучие латышей
гарантировано лишь в составе Российской империи. Он ненавидел немцев, но его прогерманская позиция была понятна. Единственной стороной,
заинтересованной в возрождении России и имевшей при этом реальную
силу, были немцы.
Пастора Ниедру огульно обвиняют в измене и предательстве, в то время как он, наоборот, являлся образцом неизменной приверженности своим взглядам и принципам, своей русофильской позиции. Он пошёл на сотрудничество с германскими властями не потому, что вдруг возлюбил немцев. Пастор видел
в них силу, способную по–настоящему, не притворно, помочь русским белогвардейцам в борьбе против большевизма. Естественно, что ни он, ни его правительство никогда не были признаны странами Антанты, делавшими ставку на Карлиса Ульманиса.
В мае 1919 года ландесвер и Железная дивизия (формально подчиняясь правительству А.Ниедры), изгнали большевиков из Риги. В боях за город ливенцы сыграли важнейшую роль, о которой впоследствии латвийские власти старались не вспоминать.
Кстати, напомним, что из 48 тысяч войск объединённой армии, наступавшей на красную Ригу в мае 1919 года, латышские национальные подразделения составляли только 2 146 человек. Отлично понимаю, что для кого-то это обидно, но факт налицо: красных латышских стрелков из Риги изгнали немцы и русские.
Роковое ранение командира...
Через два дня, 24 мая, случилось то, что во многом повлияло на весь дальнейший ход событий. Победоносный отряд Ливена двигаясь вперёд, за Ригу, неожиданно попадает в засаду около Ропажи. Авангард отряда разбит, сам Ливен был тяжело ранен.
В то время князь находился в зените славы и всеобщего обожания, и если отношения немецких и латышских частей накалялись, то авторитет ливенцев был чрезвычайно высок. Временами в Риге, между германцами и латышами Балодиса доходило до уличных схваток, во время которых бойцам–ливенцам нередко приходилось выступить в роли миротворцев. Тем пагубнее отразилась в войсках весть о ранении Ливена. Оно имело роковое значение для всего Белого движения в Прибалтике, в решающий момент лишившегося авторитетного, талантливого командира.
Адъютант штаба отряда барон Н.Будберг оставил нам подробное описание того боя. Он вспоминает: «Чудная погода ещё улучшала хорошее настроение.
Мы, в сущности, даже не знали, куда идём, где встретимся с противником
и какой он численности (…). Мы были уверены, что поход превратится в весёлую поездку да, пожалуй, в лёгкую перестрелку и ловлю бегущих красных». Подводы растянулись вдоль дороги, впереди — князь Ливен со своим адьютантом. «Вдруг впереди раздались выстрелы, и сейчас же затрещал пулемёт. Засвистали пули, и послышались крики. В один миг всё изменилось
(…). Мы сначала не знали, что подумать, но потом поняли, что нарвались на противника, засевшего в лесу», — пишет барон.
Ливенцы сразу же понесли тяжёлые потери, князь вместе с кавалерийским эскадроном первым попал под огонь. Командир эскадрона ротмистр Родкевич — убит.
Засада была выбрана идеально. Отрядная артиллерия стрелять не могла:
не развернуть орудия, мешали глубокие канавы. Барон вспоминает: «Ни
холма, ни бугра, и только отдельные пни и высокие деревья представляли
некоторую защиту». Наконец, каким–то чудом ливенские артиллеристы
умудрились открыть ответный огонь. Стало чуть легче, но в тот момент был тяжело ранен князь Ливен. Николай Будберг отмечает: «Я уверен, будь большевики немного смелее, они могли великолепно нас окружить, и никто бы не ушёл». Дело кончилось примерно через час, когда нападавшие безнаказанно отошли…
После ранения князя командование ливенским корпусом принял капитан Дыдоров и боевой путь полковника Ливена фактически завершился. К лету 1919 года отряд разросся до 3 500 человек и обзавёлся собственной кавалерией, артиллерией, броневиком и даже авиацией (три самолёта). Он стал мощной, самостоятельной боевой единицей, сплочённой и способной на самые решительные действия.
Тогда же взаимные противоречия немецких частей и правительства К.Ульманиса вылились в реальный вооружённый конфликт. Князь Ливен пишет: «Причины конфликта были следующие: балтийцы стремились объединить всю Латвию, эсты же не желали отдавать ту территорию, которую они уже освободили. В этом их поддерживали латыши Северной Лифляндии, признававшие правительство Ульманиса и желавшие сохранить эту полосу края для пополнения войск латышских воинских частей под командою Земитана. Эти предположения не согласовались с программою правительства Недриса, а потому обе стороны согласились встретиться на станции Рамоцкое для обсуждения положения.
Но тут произошло недоразумение, чреватое последствиями не только для правительства Недриса и для Балтийского ландесвера, но и косвенным образом для русской Северо–Западной армии на Нарвском фронте. Эстонские делегаты прибыли в бронепоезде. Кто дал первый выстрел — установить не удалось; каждая сторона обвиняет другую, но выстрел был и вызвал перестрелку. Балтийский ландесвер продвинулся вперёд и занял город Венден. Через два дня было заключено перемирие».
За краткостью строк скрывается жёсткая пружина интриги. Провокация от неизвестных лиц, таинственные выстрелы, и вот уже правительство А.Ниедры окончательно скомпрометировано, а Ульманис — «весь в белом». Германские части вступают в вооружённый конфликт с боевитой и отлично вооружённой эстонской армией.
Прибывший в середине июня глава всех союзных миссий английский генерал Гоф потребовал: ландесвер отходит, германские части должны покинуть Прибалтийский край, правительство Ульманиса — немедленно признано.
В ответ немецкие части под командованием майора Флетчера 20 июня у Вендена перешли в наступление на эстонцев. Русский отряд Ливена объявил себя нейтральным и был уведён с фронта. Эстонцы, прекрасно вооружённые англичанами, оказались противником серьёзным. Ландесвер был вынужден откатиться назад. Это отступление приняло беспорядочный характер. Эстонские войска и союзные им латышские части Земитана подходили к Риге, обстреливая предместья. Настроение латышских солдат полковника Балодиса по отношению к немцам было скверным. На улицах происходили столкновения, при которых пускались в ход даже ручные гранаты. В Риге началась паника. Все боялись вторжения эстонцев в город и производства ими грабежей и насилий. Вовремя вмешались союзные миссии и дали команду эстонцам заключить перемирие, по которому германские части обязывались отойти на запад от Риги. Балтийский ландесвер был отведён к Тукумсу.
Лишь после этого войска Земитана и эстонцы торжественно, победителями вступили в город. Порядок, поддерживаемый до тех пор совместно латышскими частями Балодиса и 2–м батальоном русского отряда, строго сохранялся.
Немцы, отступив от Риги, укрепились на линии речки Миссы и Лиелупе до Слоки. Между ними и латышскими передовыми постами лежала нейтральная зона. Для проезда из Риги в Митаву и обратно требовалось разрешение как германских, так и латышских властей. В Риге распространялись тревожные слухи о предстоящем наступлении немцев на город.
По договору Балтийский ландесвер должен был быть очищен от всех чинов германской службы, после чего командование перешло к английскому полковнику Герольду Александеру. Позже ландесвер был отправлен на красный фронт у Крустпилса и далее воевал с большевиками в Латгалии. Лишь в феврале 1920 года он был расформирован, английский полковник уволен, а «ландесвер» переименовали в 13–й Тукумский полк под командой латышских офицеров.
* * *
Военный инженер Реджи из армии Юденича вспоминает: «Началась двойная игра. Латышей уверяли, что это чуть ли не один из культурнейших народов, находившийся под игом русского самодержавия и прибалтийского немецкого дворянства. На раутах пили за разорванные цепи рабства латышского народа, за его самостоятельность, за крепкую дружбу английского и латвийского народов (читай: за усиленную рубку и вывозку курляндских лесов).
Для русских устраивались отдельные рауты, ещё более пышные по устройству и встрече. Здесь неизменно говорилось о „единой и неделимой России“, той России, с помощью которой англичане превратились в победителей. Нам припоминается один из таких раутов, на котором мы осмелились задать английскому полковнику, правой руке генерала Гоффа, вопрос о Прибалтике и о самоопределившихся республиках. На такой вопрос английский полковник, изволите ли видеть, даже обиделся и, пожимая плечами, дословно выпалил: „Самостоятельная Латвия? Да Бог с Вами?! Разве это возможно, разве мы имеем право даже думать о расчленении нашей союзницы — России?! Да ведь к тому же это некультурный народ“».
Первый раунд германо–британского противостояния в Прибалтике англичане выиграли с блеском. Однако немцы не теряли надежды на реванш. Князь Ливен, находившийся в то время на излечении в Митаве, вспоминает, как в июле 1919 года «в Митаву прибывало до двух эшелонов в неделю, и в Польше записалось в мой отряд до 15 000 добровольцев». Это были прежде всего бывшие русские военнопленные, которые благодаря «предупредительности германских пограничных властей» регулярно переправлялись в ливенский отряд. Князь Ливен пишет: «Кроме всех этих лиц, ко мне приходили многие старшие офицеры германской службы. Они желали поступить на русскую службу вместе с вполне готовым вооружённым отрядом. Политические условия не позволяли мне в это время принять такого рода предложения. Я желал сохранить подчинённые мне части русскими, полагая, что воссоздание России должно быть делом наших же рук. Прими я в это время услуги германских добровольцев и финансовую поддержку крупной германской промышленности, мне легко было выставить смешанную армию в 200 000 человек. Но вопрос: спасло ли бы это Россию?»
Вдумайтесь! Летом 1919 года светлейший князь Анатолий Павлович Ливен получил предложение от влиятельных германских политических и промышленных кругов сформировать полностью вооружённую и снаряжённую немцами армию в ДВЕСТИ ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК ! Это даже не сила, это СИЛИЩА!!! И князь Ливен — единственный в то время приемлемый кандидат на роль командующего этой армией.
Это серьёзно. Предельно серьёзно. У нас нет оснований не доверять словам Ливена, тем более, что они не только не вступают в противоречие, а, наоборот, подтверждаются многими известными нам фактами. О том, что при поддержке Германии летом 1919 года князь мог сформировать мощную армию, вспоминал впоследствии и «ливенец» А.Северин, однако по его словам «политические условия не позволяли этого». Просто удивительные политические условия!
Сам Ливен комментировал это таким образом: «Германия неоднократно предлагала русским свою помощь, но при создавшейся политической обстановке это означало для России отказ от поддержки союзников, на что
антибольшевистская Россия, считавшая, что она союза с державами не
нарушала и что союз ещё в силе, идти не могла. Русские патриоты надеялись, что большевистская опасность заставит государства Согласия и Германию найти общую почву для общей борьбы с всё более угрожающим мировым пожаром». Вечная русская надежда на помощь от Антанты…
Можно только предполагать, насколько могла изменить положение на фронтах Гражданской войны 200–тысячная армия князя Ливена, согласись он принять помощь от немцев… Но помощь эту, принять он отказался.
Находясь в Митаве, светлейший князь занимался разработкой дальнейших действий своего корпуса против красных. Он вспоминал: «Я полагал, что ввиду обострившихся отношений германцев к латышам наступление русских частей на противобольшевистский фронт должно быть проведено минуя Ригу и Центральную Латвию. Я считал продвижение возможным лишь на левом (южном) берегу реки Западной Двины вдоль Московско–Виндавской железной дороги. На высоте Крейцбург–Якобштадт (Крустпилс–Екабпилс) могли, по моим предположениям, начаться совместные действия в соприкосновении с правым флангом латвийской армии. Главным препятствием этого направления было отсутствие мостов через реку Западную Двину, так как оба железнодорожных моста у Крейцбурга и у Двинска были взорваны. Об этом плане у меня нередко были совещания с графом фон дер Гольцем, убеждённым в том, что это продвижение было единственным, могущим спасти положение генерала Юденича на Нарвском фронте».
Даже отказавшись от сотрудничества с немцами, Ливен со своим корпусом представляет силу, способную переломить ход боевых действий в пользу Белого движения. Это не могло остаться без внимания «союзников»: «К сожалению, английские дипломатические представители, по причинам общеполитическим, всё время относились ко мне с недоверием, но не
столько из–за мнимого германофильства, сколько из сознания, что вокруг
меня объединилась весьма значительная национальная русская группа, сила
которой, в особенности после взятия Риги 22 мая 1919 года, росла не по
дням, а по часам. Уничтожение этой русской силы в Южной Прибалтике
есть исключительное дело англичан и генералов Гофа и Марша в особенности. Без их вмешательства в июле 1919 года (о чём речь будет дальше) русское дело разрослось бы стихийно до крупнейших размеров, ввиду особенно
благоприятных для дела условий, в которых я находился и которые, к сожалению, вполне отсутствовали в Северо–Западной армии. Я напоминаю
здесь лишь о возможности получения неограниченных количеств пополнений и снаряжения из Германии. Выгоды этого положения, к сожалению, не были полностью оценены, и повторения такого исключительного выгодного положения в будущем уже никогда предвидеть нельзя».
Видя популярность и быстрое расширение ливенского отряда, англичане приняли надлежащие меры. Ливен вспоминает: «Не имея долгое время известий от генерала Юденича, я в начале июля откомандировал в Финляндию двух офицеров, а именно полковника Беляева и подполковника Бириха, с рапортом о сформировании Западного корпуса и с подробным докладом об общем положении. Но эти офицеры ещё не успели вернуться из командировки, и самое формирование корпуса ещё не было окончено, когда 9 июля было получено от генерала Юденича приказание о немедленном переводе на Нарвский фронт всего отряда по очищении его от германофильских элементов. Первый Ливенский отряд, не имея в своих рядах германцев, мог быть весьма быстро отправлен на север, требовалось лишь около 10 дней для приведения материальной части в исправность. Но тут, к удивлению всех, было получено из Либавы известие, что распоряжением генерала Гофа 1–й и 3–й батальоны без обозов и без артиллерии и без приказания командующего отрядом поспешно были посажены на английский транспорт и отправлены в Нарву. Трудно объяснить себе эту поспешность, связанную с бестактностью, иначе, как желанием генерала Гофа скорее освободить Либаву от присутствия весьма популярного в городе русского отряда. Эта бесцеремонность вызвала сильное брожение среди всех чинов отряда и повлияла на настроение в весьма отрицательном смысле».
Полагаем, что всякие комментарии здесь излишни. Полковники Бермондт и Вырголич отказались исполнить приказание Юденича — перейти на Нарвский фронт, в случае, «если союзники не пожелают гарантировать получение от них снабжения, снаряжения и довольствия в тех размерах, в каких это поступало до тех пор от германцев». Надо ли говорить, что англичане отказались дать подобные гарантии! Стоит ли после этого упрекать командиров этих отрядов за то, что они не сдвинулись с места и остались в Курляндии? Но за нарушение приказа они были исключены из состава добровольческого корпуса.
Князь Ливен вспоминал: «Приказ о переходе на Нарвский фронт, переданный мне приехавшими на автомобилях в Митаву английскими офицерами — полковником Александером, майором Кинэном, майором Истоном и капитаном Бреем (бывший офицер 5–го Александрийского гусарского полка), — явился для меня полною неожиданностью, идущим вразрез с прежде полученными приказаниями и указаниями, и расстраивавшим всю сложную, только что проведённую в жизнь систему пополнения частей. Я сознавал ясно все ужасающие последствия этого приказа для моего детища, для русского дела вообще и для Северо–Западной армии в особенности. Что в тот же день мои части, стоявшие под командою полковника Яновича–Канена, стараниями генерала Гофа уже были погружены без моего ведома, я узнал лишь на следующий день». Солдатам даже не дали возможности взять с собой продовольствие, и отряду пришлось трое суток буквально голодать в пути.
Своё заведомое предательство англичане даже не пытались маскировать. Князь пишет: «В Ригу приехал и генерал Гоф, начальник всех союзных миссий на побережье Балтийского моря. Лично он был весьма любезен, приехал ко мне на квартиру ввиду затруднительности для меня ходить, но произвёл на меня впечатление чрезвычайно неискреннего человека. Дальнейшее доказало, что он явился злейшим врагом русских начинаний и не допускал возможности совместной работы русских с германцами на противобольшевистском фронте». Наивный Ливен… Можно подумать, что генерал Гоф действовал по своему недоброму разумению, а не руководствуясь соответствующими инструкциями из Лондона!
Читаем дальше:
«Насколько легкомысленно была задумана вся переправа моего отряда из
Южной Прибалтики в Нарву, можно усмотреть из того, что никто не позаботился о снабжении меня средствами. Германцы уплатили полностью
месячное жалованье всем чинам уезжающего отряда, выдали полностью
снаряжение, обозы, артиллерию и большой запас снарядов, но для переброски войск требовались новые крупные средства». Деньги были получены под долговые расписки из Латвийского казначейства, выдавшего отъезжающим ливенцам 800 000 рублей царскими.
Славные британские союзники всеми силами «помогали» и в дальнейшем: «Когда русскими был возбужден вопрос о получении от англичан разрешения временно создать в Либавском военном порту базу для пополнений, предназначенных для Северо–Западной армии, то английская миссия генерала Гофа поторопилась ускорить отправку в Нарву русских частей, стоявших в Либаве, даже с нарушением основных правил приличия, передав русским батальонам приказание грузиться помимо их прямого начальства. Где бы ни усиливалось на Балтийском побережье русское влияние — английская дипломатия принимала меры для ослабления его».
Эти свидетельства очевидца дорогого стоят! Нужно понять, что Прибалтика в 1919 году в очередной раз роковым образом оказывала влияние на исторические судьбы России. Именно здесь сложились обстоятельства, способные реально повернуть ситуацию в пользу Белого движения.
Во–первых, наличие немецких добровольцев, готовых реально участвовать в Гражданской войне на стороне антибольшевистских сил.
Во–вторых — колоссальные запасы вооружения и амуниции, хранившиеся на немецких военных складах, которое германцы готовы были безвозмездно передать белым.
В–третьих, прекрасные балтийские порты и морские коммуникации, благодаря которым «союзники» по Антанте могли быстро и легко оказывать (при желании) любую посильную помощь.
И, наконец, близость к границам Германии позволяла использовать поистине неисчерпаемые людские ресурсы в виде тысяч русских военнопленных, возвращавшихся на Родину и готовых влиться в ряды Белого движения. При таких условиях нужно было немало потрудиться, чтобы добиться поражения антибольшевистских сил. Надо отдать должное Антанте, ей это удалось…
В это самое время солдаты Юденича нуждались буквально во всём.
Очевидец пишет: «Снабжение армии было самое плачевное. О тёплой пище
уже давно не было помина. Единственное, что выдавалось, — это было
2 фунта американского белого хлеба и полфунта американского сала. Жалованье не было выдано за два или три месяца. Можно ли удивляться тому,
что при таких обстоятельствах армия, перешедшая к позиционной войне, начала добывать себе необходимое на местах, чем, конечно, возбудила против себя неприязненные чувства населения, ещё недавно встречавшего восторженно Белую армию как освободительницу от ига большевиков».
Князь Ливен вспоминает: «Снабжение, обещанное ещё в июне англичанами, всё не прибывало, и настроение падало, в особенности когда в середине июля из Либавы прибыл первый эшелон ливенцев, великолепно одетых, обутых и снаряжённых из германских источников и получавших, как всем было известно, своё жалованье совершенно правильно 1–го, 11–го и 21–го числа каждого месяца. Контраст между ними и войсками, снабжёнными союзниками, говорил не в пользу последних…»
Нужно понять вечно голодных и оборванных бойцов Северо–Западной армии, когда пред ними предстали ливенцы — одетые немцами с иголочки, снаряжённые до последней пуговки и вооружённые до зубов.
Это вызывало раздражение и… зависть. Вопреки всем обещаниям, логике и здравому смыслу, корпус Ливена не был оставлен единой группой, а расформирован и распределён между несколькими дивизиями. Спаянное, слаженное, проверенное в боях воинское подразделение было УНИЧТОЖЕНО собственным командованием!
Неимоверных усилий стоило в дальнейшем полковнику К.Дыдорову (повышен в чине в ноябре), сменившему так и не оправившегося от ран Ливена, вновь соединить разрозненные части ливенцев в единую дивизию, вошедшую в историю как 5–я Ливенская. Но время оказалось упущено.
Положение войск Юденича стало совершенно бедственным, и эстонцы обращались с ними всё с большей презрительной неприязнью. Эстонская армия враждебно смотрела на русских и где могла, творила им всяческие неприятности. Но белые части исполняли свой долг до конца, и особой славой покрыли себя ливенцы.
Сам князь Ливен, страдая от ран, с июля 1919 года находился за границей. Он был командирован Юденичем в Лондон и Париж для ведения переговоров по снабжению Северо–Западной армии.
В январе 1920 г. князь вернулся в своё родовое латвийское имение Межотне. В том же году оно было национализировано латвийским государством во время Аграрной реформы. Его разделили между вновь созданными крестьянскими хозяйствами, а в поместье устроили Сельскохозяйственную школу. После 1924 года князь принял латвийское гражданство и окончательно обосновался в Риге, где занимался литературной и издательской деятельностью.
Как участник войны за независимость Ливен получал пенсию и неизменно
приглашался на официальные мероприятия. При этом в полицейском политуправлении были уверены, что Ливен связан с белогвардейским Русским общевоинским союзом и занимается антибольшевистской деятельностью. Латвийские власти стремились соблюдать своеобразный баланс и равно преследовали как прокоммунистические силы, так и антибольшевистские. С официальной точки зрения между ними не было существенной разницы — и те, и другие не жаловали латвийскую независимость. Поэтому к ним единообразно применялись карательные меры. Так что, несмотря на все свои заслуги, князь считался личностью не благонадёжной. Умер Анатолий Ливен 3 апреля 1937 года в Кемери.
Его слова звучат сегодня пророческим напоминанием любому правительству
независимой Латвии: «Заслуги отряда в деле утверждения независимости
Латвии несомненны и правильно оценены, если и не с официальной стороны, то местным населением. Латвия населена различными национальностями, в том числе и многочисленными русскими… Если Латвия была освобождена от красных и таким образом утвердила свою независимость, то это только благодаря сотрудничеству всех населяющих её национальностей, и только мирное сотрудничество населяющих её национальностей гарантирует дальнейшее процветание страны».
Как латышей к независимости привели. Начало...
Яркие судьбы латышских офицеров. Под разными знамёнами...
Кто в действительности изгнал большевиков из Риги? Белый террор