«Около полуночи вздумал он еще пуще разжечь свой костер и стал раздувать пламя, как вдруг из одного угла послышалось: «Мяу, мяу! Как нам холодно!» — «Чего орете?! — закричал он. — Если вам холодно, идите, садитесь к огню и грейтесь».
Едва успел он это произнести, как две большие черные кошки быстрым прыжком подскочили к нему, сели по обеим его сторонам и уставились дико на него своими огненными глазами.
Немного погодя, отогревшись, они сказали: «Приятель! Не сыграем ли мы в карты?» — «Отчего же? — отвечал он. — Я не прочь; но сперва покажите-ка мне ваши лапы. — Они вытянули свои когти. — Э! — сказал парень. — Коготки у вас больно длинные!»*
* Братья Гримм «Сказка о том, кто ходил страху учиться».
Сюжет этого старого предания странным образом перекликается с фактами биографии художника, чья жизнь оказалась наполнена испытаниями, похуже любого вымысла. Борис Кустодиев знал цену кошмарам: черные тени с острыми когтями словно вышедшие из этой страшной сказки, поселились прямо у него под кожей — между позвонками.
Чудовище в позвоночнике
Борис Кустодиев встретил свое тридцатилетие на вершине славы и счастья. Академик живописи, ученик самого Репина, муж любимой женщины и отец двоих детей — жизнь казалась необыкновенно щедрой к нему. В 1908 году он был полон сил, ездил по России, писал этюды в живописных уголках провинции, наслаждался солнцем и простором. Казалось, впереди — только новые горизонты, только радость бытия, которую он вот-вот перенесет на свои полотна.
Но болезнь уже стояла на пороге. В 1909 году у Кустодиева появились первые признаки грозной болезни — боли в правой руке . Художнику был всего 31 год, и поначалу он не придал им значения — списал на усталость, на постоянное напряжение кисти. Ему и в голову не приходило, что эти боли — предвестник трагедии, которая навсегда изменит его жизнь. Он продолжал работать, преподавать, строить планы.
В поисках исцеления он отправился в Швейцарию, в знаменитую клинику, где провел долгих девять месяцев, покорно следуя всем предписаниям. Затем была операция в Германии у известного профессора, которая вселила было надежду, но и она оказалась временной.
Художник цеплялся за любую возможность, верил, терпел, ждал... Но чуда не случилось. В 1915 году Борис Михайлович вернулся в Москву тяжело больным человеком.
Современники вспоминали: художника мучил повторяющийся кошмар, от которого он просыпался в холодном поту. «По ночам он кричал от боли, его мучал один и тот же кошмар: черные кошки впиваются острыми когтями в его спину и раздирают позвонки» .
Этот образ преследовал его неотступно. Но удивительным было другое: просыпаясь в аду собственного тела, Кустодиев брал в руки кисть и переносил на холст не тьму, а солнце. Он словно заключил с собой договор — не давать мраку ни малейшего шанса воплотиться в красках.
Женщина, которая разделила его боль
История их любви началась летом 1900 года. Тогда 22-летний Борис Кустодиев отправился на этюды в живописные места Костромской губернии. В деревне Калганово он встретил девушку, которой суждено было стать его судьбой. Юлии Прошинской было всего 19 лет. Она была образованна, увлекалась театром и, кажется, сразу покорила сердце молодого живописца.
Чувство оказалось взаимным. В 1903 году Юлия стала женой Кустодиева. Муж называл ее просто и нежно — «Юлик».
Поначалу жизнь казалась щедрой на подарки. В том же 1903 году у пары родился первенец — сын Кирилл, который впоследствии тоже станет художником. А в 1905 году на свет появилась дочь Ирина. Дом наполнялся детским смехом, картины одна за другой выходили из-под кисти мастера, слава росла. Казалось, впереди их ждет только счастье.
Но в 1907 году семью постиг первый страшный удар: их третий ребенок, маленький Игорь, заболел менингитом и умер, не дожив даже до года. Горе поселилось в доме, а вскоре после этой потери заболел и сам Борис Михайлович.
Юлия могла бы отчаяться, но выбрала другой путь — быть рядом до конца. Когда профессор, проводивший сложнейшую пятичасовую операцию ее мужу, вышел в коридор и спросил, что сохранить — руки или ноги, она не колебалась ни секунды: «Оставьте руки. Художник — без рук, он жить не сможет...» .
В тот момент она добровольно выбрала для себя судьбу сиделки при парализованном муже до конца его дней. Она не знала, сколько продлится это испытание — год, пять, двадцать лет. Но она думала не о своем благополучии, а лишь о том, что будет лучше для супруга.
Жизнь взаперти
Врачи строго-настрого запретили художнику работать. Но Кустодиев взбунтовался: «Если не позволите мне писать, я умру» .
Он понимал то, что понимают только настоящие творцы: без возможности выражать себя художник превращается в пустое тело, обреченное лишь на страдание. И врачи сдались.
Друзья-художники смастерили для него особый подвесной мольберт — хитроумную конструкцию, позволявшую передвигать холст в любую сторону. А Юлия, не дожидаясь помощи, сама пересадила мужа в кресло-каталку и научила управлять им в тесной комнате. Она же придумала прикрепить к подлокотнику маленький столик, где всегда лежали кисти и краски.
И вот тут случилось настоящее чудо. Именно прикованный к креслу, лишенный возможности двигаться, Кустодиев начал писать свои самые жизнерадостные полотна. «Масленицы», «Купчихи», ярмарки, балаганы, хороводы — всё это выходило из-под его кисти, когда сам он не мог даже повернуться без посторонней помощи.
Он говорил жене удивительные слова: «Это здоровые могут думать о мрачных красках, о смерти, о страдании. А когда ты болен, остается думать только о чем-то радостном и веселом» .
Последний рубеж
Годы шли. Болезнь не отступала, наоборот — брала свое с каждым месяцем неумолимее. Рука слабела, пальцы иногда отказывались держать карандаш. Тогда Кустодиев начал учиться писать левой рукой. Он не собирался сдаваться.
Несмотря на мучительное состояние, он создает свои главные шедевры: «Купчиха за чаем» (1918), портрет Федора Шаляпина (1922), «Русскую Венеру» (1926). Эти работы сегодня знает каждый, кто хоть немного интересуется русским искусством. Но мало кто задумывается, какой ценой они дались.
Шаляпин вспоминал, как позировал Кустодиеву: художник сидел в своем кресле, временами бледнея от боли, но продолжал работать. Когда портрет был окончен, Шаляпин, глядя на праздничную, залитую солнцем Россию на заднем плане, спросил, как ему удается писать такое, будучи прикованным к креслу. Кустодиев усмехнулся: «Я пишу не то, что вижу, а то, что помню и люблю».
Горькая насмешка судьбы
К 1927 году состояние Кустодиева стало критическим. Ноги окончательно отказали, рука почти не слушалась, боли стали постоянными. Он держался из последних сил.
И вдруг — словно луч света в кромешной тьме — приходит извещение: советское правительство выделило средства на лечение за границей и разрешило выезд. Можно было собирать чемоданы, надеяться, верить...
Но за десять дней до отъезда у Кустодиева началось воспаление легких. Организм, измотанный годами борьбы, не справился. 26 мая 1927 года художника не стало.
Юлия Евстафьевна прожила без него еще пятнадцать лет. Грянула война, началась блокада Ленинграда. Она могла бы эвакуироваться, но осталась — берегла архив мужа, его письма, фотографии, наброски.
В 1942 году ее не стало — умерла от голода, храня память о том, кого спасала четверть века.
Она ушла, оставив нам его картины. Солнечные, яркие, полные жизни и радости — те, что он писал вопреки всему, в темнице собственного тела, где каждую ночь его терзали черные кошки с огненными глазами.
Благодарю за прочтение!
Подписка и лайк радуют автора. Спасибо всем неравнодушным!
Возможно, будет интересно почитать эти статьи: