Последняя книга бывшего наркома флота Николая Герасимовича Кузнецова «Крутые повороты. Из записок адмирала» произвела на меня огромное и гнетущее впечатление. Я представлял себе нечто похожее, догадывался о гнилье, которую создал вокруг себя Сталин, но чтобы так ярко описать прогнившую сталинскую систему. Это что-то невероятное. Сколько возмущений было по поводу моих статей «Упёртым сталинистам посвящается» (их можно почесть здесь и здесь). Так возьмите книгу Кузнецов «Крутые повороты» и сами прочтите.
Николай Герасимович пишет о крутых поворотах в своей судьбы. Отдав всю жизнь флоту, он надеялся принять активное участие в развитии военно-морских сил, принести максимальную пользу флоту и людям. Он вовсе не хотел тратить жизнь на борьбу с интригами, подставами, оговорами. А пришлось.
«В деле «крутых поворотов» моим злым гением, как в первом случае (отдача под суд), так и во втором (уход в отставку), был Н. А. Булганин. Почему? Когда он замещал наркома обороны при Сталине, у меня произошел с ним довольно неприятный разговор из-за помещения для наркомата ВМФ. Он тогда беспардонно приказал выселить из одного дома несколько правлений флота. Я попросил замену, он отказал. Согласиться с ним я не мог и доложил Сталину. Сталин, вставая на мою сторону, упрекнул Булганина: как же выселяете, не предоставляя ничего взамен? Булганин взбесился. Придя в свой кабинет, он заявил мне, что «знает, как варится кухня», пообещав при случае все вспомнить».
«Государственный» подход «государственного человека». Кузнецов пишет о том, что Сталин окружил себя трусливыми подхалимами, которые только поддакивали и предлагали удобные решения.
«Вскоре подоспела кампания по борьбе с космополитами, и ряд дел разбирался в наркоматах. Некий В. Алферов, чуя обстановку (конъюнктуру), написал доклад, что вот-де у Кузнецова было преклонение перед иностранцами, и привел случай с парашютной торпедой. Подняли все архивы в поисках еще чего-либо более «криминального»».
Речь шла об отечественной парашютной торпеде, изготовляемой по итальянской лицензии. Была ли торпеда секретной. Формально, да, т.к., в ту пору у нас засекречивали всё. Фактически же лицензией на производство подобной торпеды обладали почти все флоты мира.
Нашли врагов народа! Все четыре адмирала честно отвоевали — и вот, пожалуйста, на суд чести! Во главе этого дела был поставлен маршал Л. А. Говоров. Порядочный человек, но «свое суждение иметь» не решился и по указке Булганина, где можно, сгущал краски.
Весь ход «дела» показывал, что не было сколько-нибудь серьезных правонарушений со стороны всех «обвиняемых». Но пути господни неисповедимы: вместо, казалось бы, положенных (раз нужно!) выговоров на заключительном заседании были произнесены громкие речи обвинителей, и мы уже выглядели очевидными преступниками, которых следует судить только Военной коллегией Верховного суда. Было вынесено решение передать «дело» туда. До сих пор звучит в ушах голос обвинителя Н. М. Кулакова, который, уже называя нас всякими непристойными словами, Требовал, как можно более строго нас наказать.
Всю жизнь я считал своим долгом защищать подчиненных и всегда был убежден, что лучше не наказать виновного, чем наказать безвинного. Мог бы доказать, что немало людей во время войны, над которыми висела угроза кары, мною были избавлены от нее, когда я был убежден, что они невиновны. И вот теперь я слушал выступления своих подчиненных, обвинявших меня и моих товарищей в таких грехах, в которые они, конечно, и сами не верили.»
Знал ли Сталин о судилище над адмиралами? Конечно, знал, и не просто знал, а санкционировал его. Он никому не прощал самостоятельности и отстаивания своей точки зрения. Трёх адмиралов приговорили к тюремному сроку, наркома сняли с должности, понизили в воинском звании с адмирала флота до контр-адмирала («на три звезды») и отправили в Хабаровск заместителем главкома по Дальнему Востоку к Р. Я. Малиновскому.
«Через год был по второму разу назначен командовать Тихоокеанским флотом».
«Новый очередной крутой поворот совершился летом именно этого года. Мне пришлось лететь из Владивостока в Москву на доклад министру ВМФ И. С. Юмашеву. Едва вернувшись, снова был вызван на военный совет ВМФ.
Через несколько дней в маленьком зале Кремля, где обычно проходили не очень многолюдные совещания старших руководителей, было собрано Политбюро ЦК под руководством Сталина.
На этом совещании моряков Сталин сидел в стороне. Сталин только сказал, что «Юмашев пьет», и предложил подумать о его замене. На следующий день собрались уже в другом помещении (кажется, в кабинете Маленкова), и на вопрос, что мы надумали, естественно, никто не ответил. Тогда председатель взял слово и сказал, что они на Политбюро обменивались мнениями и решили «вернуть Кузнецова». Признаться, этого я никак не ожидал! Возражений не было...».
Сняли – вернули. Какая-то несерьёзность в кадровой политике государства. И так было во всем. Кузнецов очень подробно анализирует катастрофические последствия культа личности Сталина и сопровождающие его репрессии. Николай Герасимович подводит читателя к мысли, что воспитать грамотного командира корабля, соединения, флота нужны годы и десятилетия. Поэтому репрессии комсостава РККА – тягчайшее преступление Сталина, повлёкшее за собой трагедию 1941 года.
«Позднее, работая в Москве, я услышал от самого Сталина, что «кое-кто» 40 настаивал на том, чтобы «посадить» меня, обещая «важный материал» (о том, что я английский шпион). Я и сейчас прихожу в ужас, представляя, на каком волоске висела моя судьба. о ей было угодно подсказать Сталину вернуть меня на работу в Москву, когда появились серьезные претензии к И. С. Юмашеву...»
И это речь идёт про наркома, который в первые дни войны не потерял ни одного соединения, в то время, как Жуков терял округа из оперативного подчинения. Но даже после войны уровень некомпетентности Сталина и его помощников зашкаливал.
«Окончательно вывело меня из равновесия заявление Кагановича на одном из совещаний по этому поводу: «Следует Наркомат ВМФ ликвидировать за ненадобностью». Так и было записано через пару дней в постановлении.»
И ведь ликвидировали. Через четыре года вновь создали. Мнения Кузнецова не спрашивали. Точно также разделили Балтийский флот на два флота. Понасоздавали штабов. Что, как, зачем, внятного ответа никто не давал. Спустя пару лет всё вернули вспять.
«После войны военными и флотскими вопросами занимался Булганин, как ближайший помощник Сталина по военным делам. Он избрал худший путь — не отказывался от нас, но и ничего не решал. Все осталось в стадии «подработки». Флотские вопросы он не любил, зная, что с моряками нетрудно было нарваться на неприятности. Поэтому все трудное и принципиальное откладывалось «до лучших времен». Даже поставленные мною вопросы о крупных недостатках на флоте (после войны), хотя ради формальности и рассматривались, но потом загонялись в такой угол, откуда решений ждать было нельзя. На наших глазах происходило снижение активности Сталина, и государственный аппарат работал все менее четко. Существовали только умелые отписки. Отправление бумаг в адрес какого-нибудь министра формально снимало ответственность с одного и не накладывало ее на другого, и все затихало «до лучших времен». Все понимали, что в государстве происходит что-то ненормальное. Образовался какой-то «центростоп», по выражению самого Сталина, но изменить положение никто не брался, да и не мог.
После XVIII съезда партии мнение Сталина считалось уже неоспоримым. Беру для примера всего один крупный вопрос: судостроительная программа. Неизвестно почему, скажем, нравились Сталину тяжелые крейсера, и никто не смел высказывать иного мнения. «Сталин обещал голову снести тому, кто будет против этих крейсеров», — сказал мне однажды крупный работник Наркомсудпрома А. М. Редькин. И все молчали. Но это было до Великой Отечественной войны. А Сталин предложил заложить такие же крейсера и после войны, когда это уже было нелепо, и снова непререкаемость его мнения сыграла отрицательную роль. Это и был культ в отдельной — флотской — отрасли. После войны, когда окружение Сталина соревновалось в угодничестве, встречи с ним стали редкими. Почти все вопросы (в том числе и военные) теперь решались его заместителями. Наш наркомат был «упразднен». Фактически наркомом или министром обороны являлся Булганин. С флотскими делами стало совсем худо. Не любя флота, а также не желая разбираться в его сложных и дорогостоящих проблемах, он старался где только можно «задвинуть» их на задний план или решить в пользу Наркомсудпрома...
Когда в 1951 году при загадочных для меня обстоятельствах я снова очутился в должности министра ВМФ, физически слабый Сталин уже совсем не хотел слышать про недостатки.
Зная об этом, окружение тешило его докладами розового цвета. «Не следует беспокоить вождя», — сказал мне однажды Маленков, когда мы отправлялись на дачу. Он знал мой строптивый характер. Но и я знал, что предметом разговора будет как раз мой большой доклад Сталину о крупных недостатках в судостроении. Откладывание из года в год всех сложных вопросов по судостроению привело к тому, что выпускались только старые корабли. Вот об этом я и написал. Когда расположились за столом, Сталин поднял мой доклад и, обращаясь ко всем, спросил: «Так ли это?» — «Кузнецов сгущает краски», — бросил кто-то реплику.
Перешли к другим вопросам, и я понял, что все это мне даром не пройдет. Вместе со своим докладом я был отдан в руки «тройки»: Булганин, Берия, Маленков. Вот здесь и нужно искать причины моих дальнейших злоключений. Булганин окончательно возненавидел меня. Находясь тогда в тесной дружбе с Хрущевым, он передал ему всю свою ненависть ко мне. Но это уже другая тема. Таким образом, за все годы работы в Москве, как до войны, так и после, мне не удалось, как и другим наркомам (это я хорошо знаю), наладить регулярные доклады Сталину как Предсовнаркому или Предсовмину. Организационно решение вопросов наркомов у Сталина не было упорядочено. Определенного дня приема не существовало. Настаивать на приеме наркомы также не имели возможности. Бумаги, которые писались, куда-то уходили, и никто не считал своим долгом даже ответить на них...».
После войны отношение с Г.К.Жуковым окончательно испортились. В своей книге «Крутые повороты» автор отдает должное твердости и полководческому таланту Жукова, но всякий раз пишет о его грубости и откровенном хамстве. Всем своим поведением он игнорировал флотских начальников и вопросы флота. А тут еще Хрущев со своей бестолковостью в морских делах и своим хамством.
«Будучи однажды в Ленинграде, он (Хрущев), как передавал мне И. И. Банков, проходя на катере мимо судостроительного завода, указывал на корпуса еще не распиленных крейсеров и спрашивал: «Что это кузнецовские корабли тут стоят?» Банков признался, что он, к сожалению не возразил ему и ответил просто: «Да, да». Крейсера вскоре распилили. И в «Правде» оявилась тогда даже заметка, с какой радостью рабочие выполняли задание. От крейсеров Хрущев переходил к надводным кораблям вообще, особенно к крупным, и костил меня за это особенно. Увлекшись, не находя серьезных обвинений, Хрущев просто обвинял меня в том, что я, видите ли, смел «свое суждение иметь» и возражать ему, Хрущеву! Это была, видимо, уже кульминация его зазнайства и хвастовства. Ему не возражали. Такова жизнь. Но я был поражен, когда читал в журнале статью И. С. Исакова, утверждавшего в унисон Хрущеву, что «авианосцы — это покойники». Это уже не только грех перед своей совестью опытного и оперативно подготовленного адмирала, но откровенная продажа совести. Правда, я слышал, что за это Хрущев упомянул Исакова в качестве лояльного и грамотного адмирала. Я опасаюсь, что ловкачи опять пожнут плоды, быстро перестроившись на новый лад. Вот ведь Горшков уже бьет себя в грудь и уверяет, что он боролся с Хрущевым. Где же предел бесчестности и непорядочности?»
Кузнецов боролся за интересы флота всеми силами. Здоровье наркома не выдержало, в мае 1955 года у Николая Герасимовича случился инфаркт. 26 мая подал рапорт министру обороны СССР об освобождении от должности. Ответа не последовало. Лечился в Москве, Крыму. 27 октября выехал из Крыма в Москву. По приезде узнал, что 28 октября был взорван линкор «Новороссийск» - бывший итальянский линкор «Джулио Цезаре». В Государственную комиссию по расследованию гибели линкора Кузнецова не включили. Но и претензий к деятельности Николая Герасимовича по итогам расследования комиссия не имела. За противоминную и протидиверсионную безопасность севастопольского рейда отвечал командующий Черноморским флотом С.Г. Горшков. Мало того, Горшков посетил корабль после взрыва, но ничего не сделал для ускорения аварийно-спасательных работ. Погибло 617 человек. Несмотря на то, что Кузнецов к моменту взрыва уже полгода был на больничной койке, 8 декабря 1955 года он был снят с должности первого заместителя министра обороны СССР — Главнокомандующего ВМС «за неудовлетворительное руководство ВМС». Решение принято без вызова и заслушивания Н. Г. Кузнецова.
15 декабря 1955 года Кузнецов направил письмо министру обороны СССР маршалу Г. К. Жукову с просьбой принять его для беседы. Ответа не получил.
«Я не особенно был удивлен (но возмущен!) тем, что вопреки всякой логике, когда у бывшего комфлота С. Г. Горшкова погиб «Новороссийск», меня за это наказали, а его повысили. Удивлен тем, что никто не захотел потом разобраться в этом или даже просто вызвать меня и поговорить. Больше всего я удивлен и даже возмущен тем, что для своего личного благополучия и карьеры Горшков подписал вместе с Жуковым документ, в котором оклеветаны флот в целом и я. У меня не укладывается в голове тот факт, что С. Г. Горшков не остановился перед тем, чтобы возвести напраслину на флот в целом, лишь бы всплыть на поверхность при Хрущеве. Мне думается, нужно иметь низкие моральные качества, чтобы в погоне за своим благополучием не постесняться оклеветать своего бывшего начальник, который когда-то спас его от суда после гибели эсминца «Решительный» на Дальнем Востоке».
15 февраля 1956 года Николай Герасимович был вызван к министру обороны маршалу Г. К. Жукову и выслушивал в течение 4—5 минут объявление решения об увольнении из армии без права надеяться на восстановление. 17 февраля — понижен в звании и уволен в отставку.
В феврале того же года получил выговор по партийной линии, о котором узнал лишь 13 лет спустя, в 1968 году. Да и то, потому, что из-за партийного выговора не мог получать положенное повышение к пенсии для Героев Советского Союза. Всякий раз, когда он пытался выяснить причину партийного выговора и пытался его снять, ему отвечали: «Не стоит ворошить прошлое». Однако и повышение пенсии не проводили. Я сам не знал, что от партийного взыскания зависел размер пенсии. Дико, но у Н.Г. Кузнецова было именно так.
Военный триумф наркома флота после войны сменился откровенной травлей. Шел неприкрытый делёж лаврового венка Победы. Авторитет, честь, ум и прозорливость при этом были не нужны. Уйдя в запас, Николай Герасимович Кузнецов написал содержательные и актуальные до сих пор мемуары: «Накануне» (здесь я писал о них), «На флотах боевая тревога» (здесь я писал о них). Мне непонятно, почему потенциал Кузнецова не был использован на благо нашей страны. Почему Булганин, откровенно занимался вредительством? Мы-то думали, что кремлёвские мудрецы день и ночь думали о стране, о нас. Решали вопросы с партийной принципиальностью, смелостью и твёрдостью. Хотя я мало представлял кипучую деятельность на благо Родины таких коммунистов, как Буденный, Ворошилов, Жданов и т.д. А вот за свои хлебные места они держались цепко.
Пройдут годы. 26 июля 1988 года Николай Герасимович Кузнецов будет восстановлен (посмертно) в звании «Адмирал Флота Советского Союза». Он навсегда останется непререкаемым флотским авторитетом, примером служения флоту и Родине
Снимут с должности и грубо уволят в запас Жукова. Историки еще долго будут спорить о его реальной роли в Великой Отечественной войне. Заговорщицки отстранят Хрущева. Кто сейчас вспомнит о нём? С.Г. Горшков прослужит главнокомандующим флотом СССР без малого 30 лет, создаст современный ракетно-ядерный флот.
Имя «Адмирал Флота Советского Союза Кузнецов» получил авианесущий крейсер проекта 1143.5. С него начнется эра авианосцев в российском флоте.
Всего Вам самого доброго! Будьте счастливы!
Вам понравилась статья? Поставьте, пожалуйста 👍 и подписывайтесь на мой канал