"Заключительная часть мемуаров Элизабет Веттерлинг. Её воспоминания сохранили для нас образ старолютеранской кирхи Инстербурга и её общины" - Е.С.
Автор— Элизабет Веттерлинг
Перевод, комментарии и иллюстрации — Евгений А. Стюарт (Eugene A. Stewart, Esq.)
Как-то в воскресенье мы поехали с молодёжью на экскурсию в деревушку Гандриннен (с 1938 года Строхенфельде, в районе современного посёлка Володаровка, ныне не существует — Е.С.). Большинство путешественников под руководством Генриха отправилось туда на велосипедах и было уже на месте, когда туда подоспели и мы вместе с гостями на машине — братьями и сёстрами из Касселя.
Усадьба семьи Маркс стояла на отшибе, вдали от деревни. Над просторным двором, ограниченным конюшней, амбаром и домом, колыхалось июльское марево. Вдоль живой изгороди расставлены улья. Позади дома, в большом саду под вековыми деревьями, для нас приготовлен кофейный столик. Чуть позже фрау Маркс показывает нам дом, двор и сад.
Зимой 1944/45 годов, подобно бесчисленному количеству других семей, Марксам пришлось бросить свою красивую и ухоженную усадьбу. Супруги вместе с четырьмя детьми и престарелой матерью отправились в изгнание. По дороге в Померанию пятнадцатилетняя Герда скончалась от тифа, как и её глухонемая младшая сестра. Герда была одной из последних, кто прошёл обряд конфирмации у Генриха весной 1944 года. Она была весьма одарённым ребёнком, обладавшим живым и внимательным взглядом. Дочь Эллен и сын Арно выживут и отправятся вместе с ними и бабушкой на запад, в Аймке, где их впоследствии навестил мой Генрих.
В тот летний воскресный день суровая судьба, которая впоследствии изгонит их из родного дома, всё ещё таилась в туманном будущем. Во дворе мирно кудахчут куры, а на амбарной крыше воркуют голуби. Молодёжь развлекает себя активными играми, покуда солнце не начинает погружаться пламенными отблесками в кроны деревьев. Подаётся ужин из колбасы и ветчины, а затем поётся вечерняя песня, после которой мы отправляемся в обратный путь. На машине мы обгоняем велосипедистов, которых подбадриваем аплодисментами.
*
Через год наша горничная Бинхен, которая приехала вместе со мной из родительского дома, уезжает на свою родину в Гессен. На её место приходит новая помощница — фрейлейн Амалия из Каукемена (ныне посёлок Ясное, Славского района — Е.С.). Она была молодцом и производила приятное впечатление. Помимо прочего, она совершала покупки на еженедельной ярмарке.
Какая же яркая и насыщенная сила царила на этой восточно-прусской ярмарке! С самого раннего утра на рынок со всех сторон стекались фермеры, привозя с собой овощи, фрукты, ягоды, грибы, масло, сливки, яйца, птиц и цветы. Там на прилавках можно продавалась пресноводная рыба первейшей свежести. Свой список покупок можно было дополнить маринованной щукой и запечённым судаком. Мы никак не можем решиться, что же нам выбрать, восточно-прусский кисло-сладкий суп или «Риндерфлек» (Rinderfleck, восточно-прусское блюдо из говядины — Е.С.). Однако мы пробуем и другие вещи, такие как «Битенборщ» (Beetenbartsch, разновидность борща — Е.С.). Мне уже знаком «Сурамборщ» (Surambartsch), который был очень популярен и у нас на родине. Для его приготовления на рынке продаётся дикий щавель, собранный на окрестных лугах. Жители Восточной Пруссии вообще любят всё кислое. Каша из крахмала и ягод, подающаяся с молоком или сливками, прозванная «Кисель» (Kisseehl), считается здесь особым деликатесом. Весьма хорош и картофель, собранный с песчаных или болотных почв. В конце лета по городу практически каждый день возят телеги с молодой картошкой. Едва раздавался протяжный крик «Картошка, картошечка!», как я тут же хватала корзину и закупалась у «Зелёной кошки» сразу на несколько дней.
К Дню Благодарения я вязала для церкви венки из колосьев пшеницы, ячменя и овса. Особенно живописно на купели смотрелся натюрморт из капусты, моркови, яблок, помидоров и прочих даров. Завершающим элементом всей этой композиции была тыква и красные усики дикого винограда. Алтарь украшался осенними астрами и георгинами.
Первым из целой серии популярных зимних общественных мероприятий был День Реформации (31 октября). Остальные праздники следовали в предрождественский сезон, а также в январе или феврале.
Накануне Рождества я подвешивала к потолку в зале на широких красных лентах венок из еловых веток размером с тележное колесо. Собирался стар и млад. Юные девушки заранее накрывали столы и громко переговариваясь варили наверху, на нашей кухне, кофе. После совместно исполненной песни, обильного возлияния кофе и долгих бесед, обычно устраивалась какая-нибудь лекция, зачастую с просмотром фотографий. Дети с нетерпением ожидали игр, к которым присоединялась молодёжь и даже взрослые. Все были преисполнены энтузиазма и зал наполнялся весёлым шумом во время игры в «Путешествие в Иерусалим» и ей подобных. Также очень популярна была и игра «Кто виноват?».
По окончании праздника мы с Генрихом любили прогуляться на холодном свежем воздухе, даже если уже было сильно затемно. Скрипел под ногами снег, в небесах мерцали звёзды... Когда возвращались на Шлоссштрассе, тёмный пасторский дом особенно отчётливо выделялся на фоне зимнего неба.
*
На Рождество, как это было заведено и ранее, всем нуждающимся раздавались продукты и одежда, которые аккуратно упаковывались в белую бумагу, перевязывались красной лентой и украшались небольшими еловыми веточками. Для этого у нас имелась специальная касса, господин Рэтьен присылал бекон, а господин Грегоровиус из газеты «Ostdeutsche Volkszeitung» ежегодно вносил финансовые пожертвования. Таким образом, мы могли собрать примерно 20 пакетов, часть из которых отправляли по деревням. Семье Волинье из Венсёвена, около Ковалена, района Тройбург, уделялось особое внимание. Неграмотная вдова Шерли через свою дочь Леокадию сообщила нам, что её сын, её «дражайший кормилец», серьёзно заболел.
У себя под ёлкой в этом году нахожу всякие мелочи, шерстяные жакеты, шапочки, комбинезоны... и корзинку, обтянутую нежно зелёным шёлком.
В воскресенье, после Рождества, к нам в зал приходили дети вместе со своими матерями. Они пели, играли со мной в небольшие рождественские игры, и ели приготовленные для них яблоки, орехи и печенье. Все были довольны. Участники скромны и не предъявляли больших требований к устроителю столь небольшого торжества.
И вот наступает последний день уходящего года. С позиции своей гладильной доски я взираю на заснеженный сад. Вокруг кирхи кружатся и каркают вороны, а по снегу бесшумно крадётся кот Пусси.
Ранним утром мы с Генрихом идём по нашему любимому пути в Альтхоф. Под ногами поскрипывает слегка мёрзлый снег, а вокруг царит полный штиль. Небо серое, и лишь на западе видны золотистые облака. Маленькие домики теряются на фоне необъятного белого пространства раскинувшегося под снежным небосводом. Дым из труб тянется прямо вверх, а дети резвятся и катаются с горок на санках.
Вечером во время новогодней службы снова зажигаются огни на двух больших ёлках, стоящих справа и слева от алтаря. Новый год мы встречаем вместе с солнцем, под чистым и голубым небом.
После полудня Генрих отправляется в Тильзит на новогоднюю службу. Со мной остаётся акушерка, фрау Бейер. Через три часа, в красноватом отблеске заходящего солнца, рождается наш сын Вольфганг.
Маленький человечек с первого дня уже знает, как громогласно предъявлять свои претензии. Ежедневный распорядок матери должен подстраиваться под него, а всё остальное отходит на второй план. Прихожане покорно восхищаются им. Они находят его «доверчивым» и «умненьким». Вечером вокруг яслей собирается группка молодых девушек. Их лица выражают неподдельное умиление.
Когда же весна постепенно вступает в свои права, на ступеньках в саду расцветают крокусы и маленькие тюльпаны Дюк ван Толь, а днём вокруг них непрерывно жужжат пчёлы. Но ветер всё ещё ледяной и их бутоны снова закрываются, когда серая стена снежных облаков заслоняет собой солнце, и вокруг снова танцуют снежинки. Посаженные в прошлом году многолетники, красноватые пионы и живокость дали хороший всход. Покуда в первые тёплые дни в конце апреля я сажаю и сею, корзинка с Вольфгангом стоит на садовой дорожке. На кустах проступает первая зелень, но деревья всё ещё стоят голые. Однако на Троицу сад попросту расцветает буйным цветом. За два дня всё распустилось — слива, вишня и крушина. Старая яблоня вся покрылась белыми бутонами. Кроме того, широкими лентами зацвели тюльпаны, белые нарциссы и незабудки, примулы и первоцвет ушковидный, а на склоне холма бесконечное море лютиков.
Рядом с миндальным кустом стоит детская корзинка. Маленький Вольфганг тянется за розовой веточкой, которую мы предусмотрительно наклоняем для него, и он крепко хватается за неё своими крохотными ручонками. Садовое майское счастье!
Чуть дальше у грота цветут сирень, калина и боярышник, а в кустах полночи поёт соловей. Однажды Генрих решил устроить ему «шухер», потому как даже самая мелодичная соловьиная песня под окном спальни в конечном итоге начинает раздражать. Однако нашего певца простая тряска веток не особо впечатлила. Едва Генрих вернулся в спальню, он снова энергично затянул свою песню.
Стрижи тоже тут как тут, кружа молниеносными стайками над домом, садом и кирхой. Своими пронзительными криками они призывают лето. В маленькой оконной нише над нашей кладовой гнездится мухоловка, прилетая сюда из года в год. Мы очень гордимся присутствием в нашем саду кукушки, которая кукует из крон высоких деревьев и даже время от времени позволяет увидеть себя, что, как говорят, является большой редкостью.
Летом порой накатывала засуха, и садовая почва становилась сухой, как пепел. Тогда мы выносили на улицу большие кадки и наполняли их водой, и вечером нашей главной заботой становился полив. Когда же набегали тучи и в замковом саду раздавался клич кроншепа, мы с нетерпением ожидали долгожданного ливня и грозы, которые чудесным образом освежали всё вокруг. Впрочем было достаточно и моросящего дождика.
Наш старейший член общины, матушка Нойманн, которая сидит рядом со мной в церкви и которую я часто навещаю в больнице, берёт у нас цветы бузины, чтобы заваривать в чай. С собой же она приносит петунии для разведения их на балконе, что меня трогает до глубины души. Затем мы вместе пьём кофе и она уважительно расспрашивает нас о «молодом джентльмене», который всё ещё возится в пелёнках.
В августе созревала пенистая заячья капуста, а подсолнухи, которые достигали здесь особенно величественного роста и имели похожие на уши слона листья, выглядывали из-за изгороди на дорогу своими солнечными мордашками.
Каждый год, когда Генрих собирал урожай с фруктовых деревьев на склоне холма, это выглядело как экстремальная затея. В изобилии плодоносила вишня и черешня. Я даже рада, что наступила осень и собирать уже нечего. В октябре всё ещё стоят изумительные тёплые деньки, а в розоватом седуме роятся пчёлы и бабочки. С первыми заморозками и ноябрьскими дождями и грозами, сад засыпал.
Наша маленькая кирха на холме парит над высокими берёзками. Она построена в стиле так называемого «старолютеранского амбара» и дорога нам своей простотой. Внутри, как и снаружи, она также не носит никаких особенных украшений. Дневной свет беспрепятственно проникает через арочные окна, через которые внутрь заглядывают верхушки растущих по обеим её сторонам деревьев. Некогда к распятию бедные прихожанки приносили в жертву свои с трудом заработанные деньги. Возле органа висит портрет моего прадеда. Моё же место на скамейке именно там, где когда-то сидела прабабушка. Мне даже подарили меховую муфту для ног, чтобы они зимой не мёрзли. Наши повседневные и праздничные богослужения, при малом или большом стечении народа, были поистине незабываемы.
В радостном ликовании мы поём песню Поля Герхарда «Исполнись, сердце, радости». В ней есть такие строки: «Нарциссов и тюльпанов сад, их шелковый живой наряд — нежней, чем Соломонов». И при этом на алтаре в больших вазах стоят нарциссы и тюльпаны. В субботу, накануне Троицы, когда рано утром прибывает телега с букетами из зелени, Дидрихкейт и церковный староста Эрих Ветцкер отправляются за берёзками для кирхи. Две из них ставят перед входом в кирху, а остальные под хорами. В алтарной комнате образуется небольшой зелёный лес в своей первозданной свежести. Вся кирха наполняется горьковато-пряным ароматом молодых листьев. Светло-зелёный чудесно гармонирует с глубоким красным цветом параментов (алтарные облачения — Е.С.), чему вторят пионы на алтаре. Я с превеликой радостью брала на себя «цветочные обязанности» и всегда тратила много времени субботними вечерами или в воскресенье утром на изготовление букетов. Дидрихкейт однажды, наблюдая за тем, как я заботливо укладываю один цветок к другому, сказал: «У тебя это получается быстрее и лучше». Дело в том, что, когда я ежегодно отправлялась в Кассель, забота о цветах ложилась на его плечи. Обычно в это время, когда в изобилии цвела рудбекия, он без особого труда мог выполнять данный церемониал.
Перед входом в кирху была небольшая свободная площадка, окружённая могучими старыми липами и посыпанная песком, который Дидрихкейт заботливо утрамбовывал каждую субботу. Летом некоторые прихожане частенько являлись задолго до начала службы и сидели там на скамейках. В городе звенели колокола, а из конюшен соседних казарм доносилось тихое ржание лошадей, которое почти не нарушало праздничной тишины. В этот воскресный утренний час повсюду царил чудесный покой.
На старом кладбище у часовни покоились мои предки. Эта часовня своеобразный центр, вокруг которого теснились места упокоения прихожан. Летом, по окончании службы, некоторые из них ходили туда, гуляли между надгробиями, и какое-то время отдыхали под деревьями. Время от времени мы носили цветы с алтаря на увитые плющом и высоким папоротником могилы.
Впоследствии русские раскатали эту часть кладбища, сделав её стоянкой для своей военной техники. Об этом сообщила Берта Визе, которую вернули домой после бегства из Мекленбурга.
После войны, после всех ужасов бегства и изгнания, между нами и прихожанами всё ещё продолжалась активная переписка, полная воспоминаний о церкви и проведённых в ней часах. В октябре 1945 года Маргарита Комм написала стихи, которые мы разослали нашим рассеянным по всему миру прихожанам:
“Du schlichtes Kirchlein auf einsamer Höh', du stehst so verlassen, das tut mir so weh.
Einst füllte dich frommer Beter Schar,
das Herz zu Gott erhoben, das Auge zum Altar.
Weit tönte deiner Orgel rauschender Klang und deiner Gemeinde frommer Gesang.
Wir hörten die Predigt im Gotteshaus
und gingen getröstet, gesegnet hinaus.
Du sahst unser Glück, du sahst unser Leid, nun sind wir in alle Winde zerstreut,
und unsre Herzen verwaist und allein,
du wolltest doch Heimat der Seele uns sein.
Du einsames Kirchlein, ich lieb dich aufs neu, du bist nicht vergessen, wir bleiben dir treu.
Es eint uns ja alle ein festes Band,
die Liebe zu unserm gekreuzigten Heiland.
Die Heimat und du, wir alle in Not,
du einsames Kirchlein, behüt dich Gott!”
P.S. Автор этих воспоминаний — Элизабет Веттерлинг, урождённая Пилларди, родилась 4 июля 1906 года в Касселе. После того, как она в 1930 году вышла замуж за пастора Генриха Веттерлинга они проживали в пасторском доме старолютеранской общины по адресу Шлоссштрассе д.9 вплоть до самого изгнания. Она скончалась 12 июня 1973 года. Эти мемуары, которые Элизабет писала больше для своей семьи, предоставила её сестра, фрау Юлия Гёрг, урождённая Пилларди, ныне проживающая в Кассель-Кирхдитмольде.
Необходимо также упомянуть, что фрау Элизабет была правнучкой суперинтенданта Августина, который первым вместе со своей семьёй поселился в пасторском доме на Шлоссштрассе.
Автор— Элизабет Веттерлинг
Перевод, комментарии и иллюстрации — Евгений А. Стюарт (Eugene A. Stewart, Esq.)
При перепечатке или копировании материала ссылка на данную страницу обязательна. С уважением, Е. А. Стюарт