Вот характерная сцена из школьной жизни. Ученик сталкивается с проблемой, которую не может решить, и поднимает руку. На него тотчас устремляется внимание учителя, подобное лучу тюремного прожектора. Набравшись храбрости, бедолага задает свой вопрос и вместе с ответом получает мощный заряд чужого отторжения. Луч направленного на него внимания несет в себе различные сочетания и оттенки усталости, раздражения, недовольства, насмешки и неодобрения. В одни моменты они явные и сильные, а в другие совсем слабые, но все же отчетливо различимые на бессознательном уровне. Без всяких слов это внимание нашептывает ученику свои вопросы: «Как можно было этого не понять? Почему ты этого не знаешь? Ты что, совсем глупый? Зачем ты отнимаешь у всех время? Неужели ты не можешь разобраться сам? Почему ты такой ленивый и несамостоятельный?»
Не по чьему-то злому умыслу, а как раз по всеобщему недомыслию с юных лет в нас воспитывается чувство вины за то, чего мы не знаем, что мы не умеем и в чем мы слабы. Мы не признаемся, что не справляемся, потому что это трактуется как наша вина и личный изъян. Мы стыдимся собственных ограничений и приучились бояться признаваться в них как другим, так и себе, ибо в обоих случаях подобное признание будет встречено с отторжением.
В итоге, все неудовлетворительное в нас подсознательно приуменьшается или вытесняется. Недостатки и незнание мучат нас. Мы видим в них препятствие и признак невозможности дальнейшего роста, тогда как все обстоит с точностью наоборот. Даже когда нам удается переломить в себе эту пагубную привычку, она продолжает существовать в нас подспудно и дожидается своего часа. В моменты слабости мы вновь скатываемся в ненависть к себе и бежим от тех творческих задач, что перед нами ставят наши недостатки, вместо того чтобы с радостью двигаться им навстречу.
Увы, настрой отторжения по отношению к чужому незнанию и к чужим недостаткам не ограничивается классной комнатой и царит повсюду за ее пределами. Эта эмоциональная атмосфера является прямым следствием ненависти людей к самим себе. Как мы не любим своих слабостей и своего незнания, то есть не любим самих себя, точно так же мы не любим слабостей и незнания в окружающих, то есть не любим и их самих.
Ненависть к себе и непонимание смысла своих ограничений закономерным образом переносятся во внешний мир, ибо границы внутреннего и внешнего размыты. Слабости окружающих напоминают нам о наших собственных слабостях и вызывают условный рефлекс сопротивления. Когда другие обнажают перед нами свою уязвимость, мы относимся к ним так же, как мы относимся к своей собственной и как другие люди относились к нам в прошлом. Мы пугаемся и злимся, нас охватывают усталость и досада. Вместе с помощью, а иногда вместо помощи люди получают от нас энергетический заряд отторжения.
Мы отторгаем эту сторону жизни, поскольку не понимаем ее динамики и того, что незнание и слабость всегда предшествуют знанию и силе, а уязвимость и беспомощность детства предшествует крепости и независимости истинной зрелости. Отрицать детство означает отрицать и зрелость, ибо зрелость возможна лишь в том случае, если мы с любовью и уважением отнесемся к детству и позволим эволюции личности состояться.
Из-за непонимания того, что слабость есть почва для произрастания силы и всегда предшествует ей, мы объявляем слабых и незнающих виновными в том, что они еще не выросли. И удивительно ли это в такой атмосфере? Возможен ли в ней быстрый рост? Это похоже на то, как если бы мы винили ребенка в том, что тот еще не взрослый, и полагали, что он должен был родиться сразу двухметрового роста, в костюме и с высшим образованием.
Из-за ложных ожиданий и столь же ложного страха перед тем, что является творческой возможностью, помощь впрыскивается в нуждающихся, точно яд, с неохотой и брезгливостью. Этот обмен ядом так неприятен для всех участвующих сторон, что идущую вместе с ним помощь не хочется получать и не хочется оказывать.
В результате помогающие помогают с неохотой, а получающие помощь с неохотой ее получают. Люди стесняются обнаруживать незнание, то есть свои возможности для движения вперед. Дело может дойти до того, что мы не захотим вообще обращаться за помощью. Как угодно, но только сами. От этого замыкания наше непонимание копится, а вместе с ним и чувство вины из-за того, что у нас не получается достичь желаемого результата. Однако у нас и не должно получаться добиться всего самостоятельно. Мы все держимся на знании минувших поколений и на тех, кто эти знания так или иначе впитал.
Когда мы набираемся храбрости и решаем чему-то научиться, мы заранее готовимся к худшему и принимаем необходимую нам помощь с рефлекторной неохотой. Накопленный нами дурной опыт заставляет относиться к обучению как к навязыванию и эмоциональному заражению. Мы сразу же начинаем относиться к учителю с агрессией и обороняться против него, чтобы не дать ему самоутвердиться за наш счет, не дать ему посягнуть на нашу личную территорию и напитать нас своим отторжением.
В культуре ненависти к слабости передача знания между людьми невероятно осложняется, всеобщий рост замедляется, а отношения пропитываются невротизмом. Это величайшее препятствие для роста силы и знания. Огромная часть внутренней жизни отторгается и замалчивается, тормозится коммуникация человека с самим собой и с другими людьми, а связь с наследием прошлого нарушается. Возникают целые поколения, которые не получили некогда достаточную помощь от других и потому теперь так мало могут дать окружающим.
И что же с этим делать? Как мы помним, сперва ненависть побеждается отсутствием ненависти, а затем она побеждается еще один раз культивацией любви. Мы должны перестать стыдиться своих недостатков и своего невежества и увидеть их правду: тот факт, что они есть возможности стать лучше и сферы для наиболее интенсивного роста. Лишь в этом случае мы сможем перестать отторгать чужие недостатки и чужое невежество и увидеть в них ту же самую благую природу.
Мы должны добровольно принять и свои, и чужие ограничения, поскольку это те самые творческие задачи, что толкают нас вверх. Только при таком подходе налаживается обмен благами между людьми и складываются оптимальные условия для всеобщего развития. Мы создаем эмоциональную и коммуникативную атмосферу, в которой у другого человека хочется принимать от нас помощь, а нам хочется ее оказывать. Все, кто что-то знают и умеют, когда-то не знали этого и не умели. Нуждаться в помощи – это нормально, а оказывать ее есть не досадная обуза, а то, что делает нас самих сильнее и мудрее. Уча, мы учимся сами, а помогая, мы помогаем себе и в процессе совершенствуем способности своего ума.
Хотя нуждаться в помощи – это нормально, из этого не следует, что не бывает дурацких вопросов и что нам следует топить практику жизни в сотнях вопросов и постоянно просить других о помощи в надежде, что они сделают все за нас. Позиция, что дурацких вопросов не существует, кажется прогрессивной и благородной, но она столь же ошибочна, как утверждение, что всякий вопрос есть признак постыдной слабости.
Дурацкий вопрос – это тот, на который мы легко можем ответить и сами, если приложим усилие по уже имеющейся у нас инструкции. Это способ заблокировать свой рост, снять с себя ответственность, избежать творческого дискомфорта от умственного напряжения и переложить самые важные задачи своей жизни на кого-то другого. Дурацкость такого вопроса заключается в том, что этот план просто не сработает. Сколько бы ответов на дурацкие вопросы мы ни получили, эти ответы никогда не окажут нам ту помощь, на которую мы надеемся.
Люди часто хотят найти того, кто все им объяснит, раскроет все загадки и водворит в их головах полную ясность. Это ошибка ученика. По-настоящему важные ответы нужно вытрудить в себе – с чужой помощью, но в то же самое время самостоятельно. Понимание обладает размеренными темпами эволюции, и путь проб и ошибок есть то единственное, что в итоге способно подарить нам ясное видение себя и жизни. Не следует чрезмерно подгонять эту необходимую работу и считать ее излишней, ожидая, что мы можем получить мировоззрение в готовом виде от кого-то другого.
Ключевая черта любви состоит в том, что она создает атмосферу принятия не только для всего здорового, чудесного и прекрасного, но также для болезни, невежества, слабости и недостатков. Эта вторая часть спектра неотделима от движения к совершенству и от всего благого в нас. Мы поощряем вопросы и эксперименты, мы не слишком ругаем других и себя за то, что у нас что-то не получается – и это лучшая заявка на то, что у нас многое получится.
Даже дурацкие и избыточные вопросы должны получать разрешение в атмосфере принятия. Особенность ответа на дурацкий вопрос состоит в том, что мы отвечаем на совсем иной вопрос. Так как дурацкий вопрос есть способ избежать усилия и избежать постановки куда более важного вопроса, он не может быть разрешен, пока этот более важный и умалчиваемый вопрос не получит должного внимания. Ответом на дурацкий вопрос является не прямое разрешение проблемы, а помощь в том, как самостоятельно находить ответы на вопросы. Благодаря принятию мы яснее видим суть и с любовью помогаем именно там, где нужна помощь. Нередко эта помощь состоит в прерывании потока вопросов, которые и мешают ответам проявиться.
Сегодня распространена такая концепция принятия, согласно которой наши недостатки не являются недостатками и мы прекрасны такие, какие мы есть, а потому нам ничего не нужно с собой делать. На самом деле, эта концепция принятия себя предлагает нам не принятие, а самое яростное и разрушительное отрицание самих себя. Мы отторгаем в себе то главное, что мы есть и что мы обнаруживаем в себе и в мире в каждую секунду нашего бытия: свою творческую и непостоянную природу, свою способность к переменам.
Принять себя и принять другого означает увидеть и освоить правду нашего бытия, то есть динамику и постоянно реализующиеся в нашей жизни возможности. При ложном принятии мы, напротив, пытаемся заморозить динамику и соорудить фантастическое представление о себе. Если у нас есть недостатки, мы просто усилием воли заставляем себя поверить, что не все так плохо, или даже воображаем, что это наши достоинства. Мы так боимся реальности и всего дурного в себе, что создаем в уме иллюзорную картину, в которой их не существует, а черное является белым.
Если кто-то осторожно намекает нам на то, что он не вполне согласен с нашей новой палитрой и с изобретенной нами системой понятий, мы отвечаем с гневом и нетерпимостью. Мы чувствуем шаткость нашей системы, мы вложили много труда в то, чтобы поверить в нее, и всякое сомнение представляет значительную угрозу для возведенной нами иллюзии. Ложь нуждается в постоянном оправдании и бдительной охране, иначе она быстро рассыпается. Вот почему люди, которые приняли себя таким фальшиво-сентиментальным образом, легко узнаются по эмоциональной уязвимости, проистекающей из страха и цепляния.
Ложное принятие основано на интоксикации иллюзиями и пассивности. Это путь вниз. Истинное принятие, напротив, основано на абсолютной трезвости, ясности и активности. Мы видим свои недостатки именно как недостатки, но поскольку мы понимаем их природу, мы не ненавидим себя и их, а любим. Недостатки не есть проблемы. Это творческие задачи. Даже в самом дурном есть доброе – в нем есть неисчерпаемые возможности перерождения. Мы принимаем себя такими, какие мы есть, но не в смысле некоей наивной объективности и догматичности. Принимать себя такими, какие мы есть, означает целиком, а не избирательно принимать всю открывающуюся взору картину. И самое главное, мы принимаем свою пластичность и все возможное богатство собственных перерождений.
Точно так же, когда мы принимаем другого, мы не отмахиваемся от его дурных привычек. Мы видим обусловленную природу его поведения и тот набор обстоятельств, которые сформировали в нем эти черты, а также те обстоятельства, которые могут их поменять. Мы видим в человеке высшие возможности по обретению здоровья, силы, красоты и смысла, и эти возможности реальны, поскольку существуют уже сейчас.
Принятие означает, что, во-первых, мы прощаем себя и возвращаем назад, в пространство осознания и любви, все то, что было нами отторгнуто. Это создает оптимальные условия для самосозидания и освобождения. Во-вторых, мы заранее прощаем другого, кем бы он ни был и что бы он ни совершил, и принимаем в его тотальности, поскольку лишь это создает оптимальные условия для его созидания и освобождения. Без этих двух прощений и принятий мы становимся подобны загнанным зверям, которые остервенело рычат в углу жизни, страшась ее тотальности и пасуя перед своими и чужими слабостями. Наше присутствие должно передавать совсем иной эмоциональный заряд и излучать принятие всего спектра бытия, невозмутимость, бесстрашие, знание и чистую творческую энергию любви.
Создание атмосферы тепла и принятия
В древние времена, когда буддизм начал распространяться в Тибете и первые тексты переводились на тибетский язык, санскритское слово для любящей доброты (maitrī) было переведено на тибетский как champa (བྱམས་པ). Корень cham означает «нежный», «мягкий», а суффикс -pa делает его существительным. Таким образом, фундаментальное понимание любви в буддизме было передано в тибетском как «нежность».
Любовь есть деятельная воля ко благу, и практика любви начинается с заботы о себе. Тогда наш личный пример оказывает неинвазивное влияние на окружающих. Но мы не можем замкнуться на себе навечно. Нам нужно взаимодействовать с другими, в том числе в своих же собственных интересах, ибо через коммуникацию с ними и помощь им мы помогаем себе. Как же тогда это делать? Как помочь им более целенаправленно, чем того можно достичь одним только личным примером?
Принятие – это, конечно, звучит здорово, но что оно значит в более конкретном приложении к жизни? Как нам осуществлять принятие и из каких шагов оно складывается? Понятие champa немного приоткрывает завесу тайны, поскольку сообщает фундаментальную характеристику любви и один из секретов ее действенности – эмоциональную атмосферу тепла, которую любовь распространяет вокруг. Слово mitra, от которого произошло как санскритское maitrī, так и палийское mettā, означает «солнце» и одновременно значит «друг». Любовь есть дружеское тепло, которое запускает в мире процессы роста и проливает свет ясности на то, что пребывало во мраке смятения.
Целенаправленная культивация атмосферы такого тепла есть следующая ступень нашей практики любви после заботы о себе. Благодаря ей принятие из теоретического понятия переходит на уровень конкретных и считываемых сигналов речи, тела и ума. Мы следим за тем, какая эмоциональная энергия наполняет нашу речь, интонацию и наш язык тела, когда мы с другими людьми, и насыщаем их теплом принятия и творческого настроя. В особенности это важно, когда мы сталкиваемся с чужими проблемами, слабостями и незнанием. В эти моменты они более уязвимы и чувствительны и потому больше нуждаются в принятии.
Многие чувствуют, что были оторваны от здоровой коммуникации с миром и были отвергнуты им. Они накопили большой опыт духовной изоляции. Они долго видели худшее в себе, а другие внимательно выискивали худшее в них. Если мы не отвергаем и не изолируем окружающих, а принимаем и обнаруживаем их многочисленные потенции роста, то так начинается исцеление. Атмосфера здоровой коммуникации и любви, которую человек может создавать одним своим присутствием, способна творить чудеса. Но нежность в смысле champa не получится подделать или сыграть. Все должно быть искренним, иначе подвох становится слишком очевиден. Даже если нам удастся ненадолго провести другого, мы не сможем обмануть сами себя.
Атмосфера тепла предполагает, что мы видим в людях лучшее даже тогда, когда смотрим на самые худшие их проявления. Но это усмотрение в людях лучшего радикально противоположно сентиментальности, которая просто закрывает глаза на то, что боится видеть, и смотрит на мир сквозь розовые очки. Мы с совершенной трезвостью видим худшее и не вытесняем его и именно потому прямо внутри него мы обнаруживаем многочисленные возможности его развития.
Представьте скульптора, который в глыбе камня различает очертания будущей статуи и потому взирает на это грубое и бесформенное нечто с любовью и энтузиазмом. Так же может поступить опытный строитель, который приходит осмотреть обветшавший дом, улыбается и говорит, что это без двух минут роскошный дворец. Это не ложь, а святая правда. Здесь нет сентиментального самообмана, а только ясность видения, которая проницает глубже поверхности текущего мгновения вплоть до таящихся за этой поверхностью возможностей. Именно потому, что он хорошо знает природу строительного дела, он видит возможности дворца даже в последней хибаре. Он видит как первое, так и второе. Это достижение тотальной ясности.
В своей высшей точке атмосфера тепла предполагает, что в каждом человеке мы видим короля или королеву. Выражаясь языком буддизма Махаяны, мы видим в каждом человеке будду. Такая ориентация нашего внимания не только вскрывает правду, но вдобавок ко всему является искусным средством. Когда человек чувствует, что в нем совершенно искренне, а не наигранно видят высшие возможности его бытия, он начинает замечать их и сам. И он ощущает себя принятым. В нем начинает брезжить свет, даже когда ему мешает толща скептицизма, смущения и ненависти к себе и миру. Благодаря одной только атмосфере принятия и тепла люди начинают иначе видеть свою жизнь, свой ум, свое тело, свои сильные стороны. Нужна лишь взаимная готовность взяться за дело и набор условий для высвобождения тех возможностей, которые есть прямо сейчас.
Практика любви не означает, что мы решаем чужие проблемы в смысле идущей от нас перемены обстоятельств чужой жизни. Мы не можем заставить чужую боль исчезнуть, мы не умеем исцелять болезни в мановение ока, возвращать мертвецов в мир живых или выплачивать чужие долгие. Мы не можем брать на себя чужую ответственность. Чаще всего, однако, это и не требуется, поскольку от нас могут и не ждать решений и советов и, более того, могут не хотеть их. Людям бывает нужно нечто более редкое: почувствовать себя принятыми и включенными, выговориться и ощутить, что в них видят высшие возможности их бытия.
Любовь создает атмосферу терпеливого и теплого внимания, и уже это оказывается огромным даром. Даже если такая атмосфера тепла и не решает чужие проблемы на месте, она запускает эволюционный процесс их решения в человеческом сердце. Одновременно с этим она решает другую и более важную проблему, из которой проистекают все прочие: она медленно исцеляет людей от их ненависти к себе, от изоляции и оторванности от коммуникации с миром, от утраты веры.
Эмоциональные сигналы из окружающего мира играют огромную роль в развитии людей, поскольку направляют реакции лимбической системы мозга по той или другой траектории. Если мы в своей речи, теле и поступках передаем множество малых сигналов отторжения, то наше отторжение провоцирует в людях симметричную реакцию. В них рефлекторно зреет желание оказать сопротивление и что-то разрушить. Так как отторжение толкает на путь разрушения, напитанная им лимбическая система становится врагом наших попыток наладить коммуникацию.
Если же мы, напротив, посылаем в мир множество малых сигналов порядка, невозмутимости, мужества, принятия и тепла, то лимбическая система выступает нашим союзником. Силы отторжения идут на спад, сердца людей размягчаются и становятся пластичнее. Под действием положительной эмоциональной атмосферы, вместо того чтобы отторгать недостатки и препятствия, люди начинают видеть в них благие возможности и добровольно принимать их как творческие задачи. Возникает настрой созидать и работать с ситуациями жизни.
Мы никуда не продвинемся, если будем взаимодействовать с людьми только на основе разума и интеллекта и забудем про культивацию эмоциональной атмосферы. Ничего не вырастет на столь сухой почве. Путь мягкости учит нас произносить теплые слова и совершать добрые жесты, уделять людям полное внимание здесь и сейчас, когда у нас есть на то время, и насыщать свое внимание принятием, спокойствием и юмором. Это практика метта в действии и акт великой щедрости. Даже те люди, которые резко отвергают всякое вмешательство и, казалось бы, закрыты для коммуникации (как, например, самые сложные психиатрические пациенты), откликаются на создаваемую любовью атмосферу тепла. Да, это может быть сложным и кропотливым процессом, но по крайней мере так это становится возможным.
Сострадание в атмосфере тепла
Когда человек в беде, мы считаем, что помогаем ему, если впускаем его боль в себя. Наше лицо принимает горестное выражение, а в голосе появляется скорбный надрыв. Мы принимаемся сопереживать чужому горю, то есть, в сущности, копировать его. Конечно, мы говорим ему, что все наладится, но воспринятое нами страдание теперь отражается назад, на его источник. Это не добавляет нашим словам правдоподобия. Всем своим видом мы показываем, что ничего хорошего не случится.
Однако действительно ли страдающему нужно, чтобы окружающие страдали вместе с ним в знак солидарности? Хороший ли это способ утешить человека, восстановить в нем силы, радость и ощущение смысла, когда мы сами в его присутствии без всякой на то необходимости сдаемся во власть страданию жизни и показываем его непобедимость?
Фридрих Ницше, великий критик сострадания, справедливо утверждал, что такое идиотское сострадание лишь увеличивает совокупное страдание в мире и истощает как тех, кто нуждается в помощи, так и тех, кто столь неуклюжим способом пытается им помочь. Ницше писал…
<…>
Получить доступ к полной версии статьи и подкаста
Заказать новую книгу автора (2023 г.)