Женя Больдт — талантливый поэт и автор книг для детей, чей творческий и личностный путь пронизан уникальным межкультурным опытом, связанным с его национальной идентичностью российского немца. В интервью для Всероссийского проекта «Языковая арт-резиденция», где Женя выступил экспертом, он рассказал о борьбе с предвзятостью и стереотипами, о внутренних противоречиях, отражающихся в его работах, и о простом человеческом вдохновении для создания волшебного мира, в котором стираются границы между детьми и взрослыми.
— В интернете прочитала Ваш рассказ «Ойген-Женя» с ощущением смеха сквозь слёзы, с очень грустным флёром. Как элементы юмора, сарказма в поведении рассказчика помогли противостоять стереотипам и предвзятости по отношению к Вашей идентичности, как российского немца?
— Да. Во-первых, лирический герой. Он — это не я. Хотя у меня тоже были… я не могу сказать «проблемы», потому что они в итоге меня сформировали. Я из Поволжья (жил в Самаре до 18 лет), а там очень сильное антинемецкое настроение было. Когда поволжских немцев депортировали на Алтай, а алтайских немцев, наоборот, в Поволжье — в Самарскую область. Местные очень быстро заняли дома этих немцев, и у них появился определённый страх, что рано или поздно эти дома отберут. Думаю, это и привело к наибольшим антинемецким настроениям в Поволжье по сравнению с остальной частью России. В моём детстве было совершенно нормальным, что на 9 мая ко мне подходили и говорили: «У тебя сегодня день траура, ты, наверное, сегодня плакать будешь». Я привык к этому, и в конечном итоге это мне и помогло. Я никогда не был сильным, но я научился владеть словом так, что, если меня и обижали, то либо прекращали это делать, либо получалось их обидеть ещё больше.
— А Вам сколько лет?
— Тридцать. Я в девяностые, получается, был дошкольником, а в нулевые был школьником.
— И Вы ощутили, каково это — предвзятое отношение?
— Я в тексте об этом писал, что у нас там был, например, мальчик с латышской фамилией. Все обзывали его из-за лишнего веса, а меня именно из-за национальности. Может, потому, что я был худой такой, обычный. Это не только у меня. Я знаю, что в истории такое резко отрицательное отношение было именно к российским немцам Поволжья. В других регионах такого не было. К тем, кто жил на Алтае или в Казахстане, значительно лучше относились.
Где-то с 12-ти и до 27 лет я активно участвовал в российско-немецком движении. Есть в Москве Российско-Немецкий Дом, у нас в Самаре есть Центр немецкой культуры «Надежда». Так что процентов 60 моего окружения были как раз российские немцы. Меня сперва мама привела в немецкий центр, а уже оттуда я стал в разных проектах участвовать. Я ездил в немецкие лагеря, которые были под Москвой, в научные экспедиции… Я искусствовед по образованию. Экспедиции были именно в немецкие районы, на Алтае и под Саратовом. Мы там изучали немецкую архитектуру.
— Вот Вы сейчас какой, благодаря той атмосфере?
— Первый фильм «по-русски» посмотрел в 12 лет. До этого мы с мамой смотрели только «по-немецки». Поэтому многие фильмы я знаю именно в немецком дубляже. И некоторые книги: часть «Гарри Поттера», например, я изначально прочитал именно «по-немецки». Но мне потом из-за религии запретили. Сейчас, мой родной язык достаточно слабый, и я всегда считал себя частью российской культуры, просто у меня другая национальность. Немецкий язык со мной уже не так сильно связан. Для меня самый важный — это русский язык.
— Если у Вас дома царила атмосфера «немецкоязычия» и, возможно, в Вашей семье существовали немецкие традиции, то как это повлияло на Вас?
— Семья у меня лютеранская. И до 18 лет я был лютеранином (сейчас я православный). Раньше мы ходили в немецкую церковь и праздновали все немецкие праздники — Пасху, Рождество, Николаустаг. Культура у меня была через религиозную оптику, то есть через лютеранство. Все традиции, всё это было связано с религией.
— Почему Вам запретили читать «Гарри Поттера»?
— Когда я начал читать «Гарри Поттера», брат узнал об этом и после второй книги запретил, потому что я был сильно увлечён. До этого в 8 лет прочитал «Властелина колец» и начал эльфийский учить. Брат подумал, что будет опасно, если я в другой мир так же сильно погружусь, как в мир Толкина, вот и запретил.
— А в какой период был написан рассказ «Ойген-Женя»? Это Вы в зрелом возрасте написали?
— В прошлом году.
— Правильно ли я понимаю, что это была рефлексия? Вы сказали, что «это не я», но…
— Там в тексте есть биографические моменты, но этот текст не ради них. Вы же знаете, что автор «Над пропастью во ржи» просто написал свои переживания по поводу участия во Второй мировой войне? И там много биографического, но это не ради этого писалось. Я писал просто потому, что, как мне показалось, не так много говорят именно о национальном буллинге. А потому как у меня есть опыт именно моей национальности, то я взял его за основу... То есть, если я был бы татарином или марийцем, то, наверное, я бы написал про них. Я думаю, национальный буллинг есть. Я просто написал про то, что знаю.
― А какую роль национальная идентичность как российского немца играет в восприятии окружающего Вас общества?
— Играет… это немножко абстрактно, потому что я не могу делить на «вот здесь я, вот здесь национальность», и так далее. Некоторые вещи для меня необычны. Потому что у нас в семье многого, что типично для других семей, не было. Например, я редко опаздываю. Часто прихожу за 15 минут до нужного времени, а кто-то другой — опаздывает. У меня есть что-то, как мне кажется, от генетической памяти: я не очень люблю массовые скопления людей. Не люблю выделяться — не за какие-то заслуги, а, к примеру, когда ты громче всех кричишь, и от этого выделяешься. Такие вещи я не очень люблю. Мне нравится быть в тени, условно говоря (при массовом скоплении людей). В нашей семье не принято обниматься. У моей жены в семье постоянно обнимаются. Мы в семье реже это делаем. Мы можем словами сказать, но чаще — делами. Всю жизнь мой папа, чтобы выразить любовь, готовил мне картошку с курицей. Он не говорил, что любит меня, не обнимал, а готовил картошку с курицей.
— А если говорить о Вашем поэтическом творчестве, то Ваша двойная идентичность находит отражение в нём?
— Когда я месяц жил в Германии, у меня был цикл про россиянина в Германии, и в конце каждого текста был глоссарий, где я писал слова по-русски и по-немецки. По ходу развития текста я это использовал как приём: стал писать немецкие слова, а перевод уже совсем другой. Это был конкретно российско-немецкий текст, а сейчас я занимаюсь немножко другими вещами. На данный момент я как бы вне национальности.
— Помимо опыта в детстве, встречались ли Вы с предвзятым отношением во взрослом состоянии?
— Больше встречался с предвзятостью к моей внешности. Я не выгляжу, как российский немец. Я внешне больше на кавказца похож. Меня часто проверяют, например, в метро, особое отношение на вокзалах и прочее. Поэтому я встречался с предвзятостью из-за того, что меня принимали за другого. Никто не думал, что я российский немец.
— Вы говорили про произведения, которые написаны в Германии. А есть ли ещё произведения, которые как-то целенаправленно исследуют тему межкультурного диалога?
— У меня есть роман для подростков, который так и не вышел из-за законов. Герой курит и время от времени матерится, а при возрастном цензе «12+» герои не могут курить, это сразу текст превращает в «18+». Но этот роман, кстати, принёс много плюшек, потому что именно благодаря ему издательства меня узнали, и потом мне стало намного проще публиковаться. У меня появилось некоторое имя внутри. Там одна из линий была про бабушку: она была меннониткой. Это религия, близкая к амишам, очень строгая. И у меня бабушка действительно была из семьи меннонитов. В итоге героиня умирает ближе к середине текста. Такая линия у меня была в первом подростковом романе. Но остальные линии не связаны с национальностью, только одна — через бабушку. Плюс мой герой в школе немецкий язык изучает, а не английский.
— А его не опубликовали, он так в столе и лежит?
— Да, я думаю, его и не опубликуют. Мне предлагали убрать все сигареты и весь мат, но тогда, как мне кажется, это бессмысленный текст. У меня герой 13-летний, а делать его 18-летним, чтобы было интересно молодёжи, тоже бессмысленно, потому что там показаны проблемы и переживания именно семиклассников. Я сейчас пишу в основном для десятилеток, потому что, если честно писать о тринадцатилетних — будет нарушение закона. Я не знаю, как у вас, но у меня в тринадцать лет почти все курили, время от времени могли использовать какой-то мат. Мне художественная правда важнее, поэтому для меня идеальные герои сейчас — это десятилетки. Они ничего плохого не делают, и я могу про них честно писать, при этом никакой закон не нарушу.
— До книги про 13-летнего Вы что-нибудь писали, ориентируясь, например, на взрослую аудиторию?
— Детской литературой я где-то с восемнадцатого года занимаюсь. Сейчас изданная детская книга у меня только одна: «Множественные миры Лёни Скворечникова». А так есть достаточно много детских вещей. Большинство из тех, что мне нравятся, были опубликованы, просто не в авторской книге, а в сборниках.
— А есть ли какие-то сюжетные линии, темы, персонажи или образы из Вашего прошлого опыта, до того, как Вы начали заниматься литературой для детей, которые получили вторую жизнь в произведении про Лёню Скворечникова?
— Да, наверное. Я просто так сильно не разделяю. Мне важно, чтобы текст качественный получился. Я не разделяю на «это — взрослое, а это — детское». «Взрослое» — это когда я рассуждаю на взрослые темы. Я стараюсь писать одинаково честно и для детей, и для взрослых.
— В электронном журнале «Формаслов» Вы говорили о контрасте между внешним восприятием Вашей самостоятельности и собственным представлением о себе. Как это влияет на Ваши творческие процессы и выбор тем для литературных произведений?
— «Формаслов» как раз моя самая первая детская вещь. Вы про Петербургскую азбуку, да, говорите?
— Да.
— Это я жаловался. Меня тогда ещё не издавали, поэтому я и жаловался. Сейчас я уже этого не делаю.
— Вы говорили о желании видеть книги, которые были написаны Вами, с иллюстрациями Вашей жены, Варвары Кендель. Могли бы Вы поделиться, как началось это творческое сотрудничество? И как, на Ваш взгляд, иллюстрации могут усилить восприятие текста читателям?
— У нас есть одна общая книга, поэтическая, «Воробьям» (в «Стеклографе»). Вот там Варины иллюстрации. В детском сегменте мы не подходим друг другу. Я больше тяготею к эксперименту и к веселью, а Варя ― к лиричности, меланхолии. Несколько раз в мои детские книги я предлагал в иллюстраторы Варю — всегда отказывали именно по этой причине, хотя Варя очень известный иллюстратор, намного известнее меня. А так — иллюстрация важна. Вот, например, с Диной Усманди, иллюстратором «Множественных миров Лёни Скворечникова», я считаю, мы в итоге стали полноценными соавторами. Её иллюстрации очень многое дополняют. Она делает то, чего в тексте нет. То, что в тексте не нужно, потому что эта была бы буквализация. Она это делает в картинках, и от этого книжка становится ещё интереснее, на мой взгляд.
— Как Вы оцениваете опыт участия в разных детско-литературных фестивалях?
— Моим учителем является Марина Яковлевна Бородицкая, которая переводила «Груффало» и многие другие книжки. Она ― очень хороший автор, прежде всего, поэт. И мы с ней видимся исключительно на фестивалях. В том числе, я в них участвую, только чтобы увидеться с ней, поработать вместе. Вообще, детская литература, она такая: мы все друг друга знаем. Либо в лицо, либо заочно. Это очень узкая прослойка. В отличие от взрослой литературы, у нас нет такой явной конкуренции, мы все друг к другу очень хорошо относимся и стараемся помочь. Вот, например, есть такой детский писатель Софья Ремез, она меня продвигала. Мне кажется, она ― моя «крестная фея», если честно. Потому что она многое делала и делает для других авторов. Нескольких авторов я тоже как мог продвигал, потому что они достойные были. В детской литературе очень тёплое сообщество и все стараются друг другу помогать, радоваться чужим успехам. Мой опыт во взрослой литературе показывает, что там немножко не так, там больше про конкуренцию. И поэтому, мне кажется, взрослая литература такая: там каждый сам по себе. А в детской ― все вместе.
— И последний вопрос: могли бы Вы поделиться мыслями и ожиданиями от участия в проекте «Языковая арт-резиденция», благодаря которому мы с Вами познакомились, где Вы выступаете экспертом?
— Все тексты оттуда я уже прочитал. Мне, в целом, нравится. У меня один из любимых авторов Денис Осокин — у него много текстов про малые народы: про марийские, про эрзя. Он даже свой народ в «Овсянках» придумал. Мне нравятся поволжские языки малых народов. Я их не понимаю, но мне нравится, как это всё звучит. И мне очень понравилось на выступлениях, как звучали марийские тексты, когда девушка пела, и парень, на корякском, как он использовал народные инструменты — мне очень приглянулось.
А от самих текстов впечатления пока непонятные. Иногда мне было сложно оценивать. Я такой человек — боюсь слишком жёстко оценить. Поэтому я всё время смягчался: ставил чуть выше оценку, чем хотел поставить. У меня были истории, когда я сам был «начинающим», и мою поэтику не понимали. В литературе всегда есть вкусовщина. Я боюсь ошибиться. Я ведь не совсем эксперт, я могу понять средний уровень, я могу понять, что это качественный текст или некачественный текст. Вот Хлебникова Горький считал графоманом, например. И что? Хлебников — особенный автор, но плохой ли? Это один из важнейших авторов XX века. Как-то так.
Беседовала Екатерина Сидорина
Фото из архива Евгения Больдта
* Всероссийский проект «Языковая арт-резиденция» реализует Ресурсный центр в сфере национальных отношений при поддержке Президентского фонда культурных инициатив, Комиссии Общественной Палаты Российской Федерации по межнациональным, межрелигиозным отношениям и миграции, Общероссийской общественной организацией «Союз писателей России», Центра культуры народов России Государственного Российского Дома народного творчества имени Поленова, в партнёрстве с Сообществом языковых активистов новых медиа, Советом молодых литераторов при Союзе писателей России, Школой дизайна НИУ ВШЭ, Домом дружбы народов Республики Башкортостан.
Информационный партнёр проекта: Первый Российский Национальный канал.
Новости проекта в соцсетях по хештегу #ЯзыковаяАртРезиденция.