Пару месяцев назад Иван справил тридцать пять лет: тот самый юбилей, когда ты себе ещё кажешься молодым, но медсёстры и пациенты уже придерживаются другого мнения. Жизнь шла своим чередом: он не просто выучился на врача, а стал одним из перспективнейших кардиологов. Всё у него получалось, всё ладилось. И когда ты такой яркий и блестящий, трудно остаться незамеченным.
— Вы, Иван Фёдорович — настоящий лидер, — говорил Лев, большой чиновник от министерства здравоохранения. — Прирождённый руководитель.
— Ох, вы мне льстите, — отвечал врач. — Я всего лишь исполняю клятву Гиппократа. Всего лишь ищу себя.
— Мы ценим, что вы выбрали управленческую линию, — продолжал Лев. — Вы отлично справились с руководством отделения. А ведь помните, как отказывались? Помните, как искали отговорки? Я тогда настоял — и оказался совершенно прав. Но сегодня… Сегодня у меня есть предложение, от которого невозможно отказаться.
Иван лишь сдержанно кивал, хотя его врачебное чутьё подсказывало: предложение этого большого во всех смыслах чиновника явно ему не понравится. Раз он вылил на него целое ведро лести, сейчас последуют какие-то просьбы, которые в здравом уме выполнять не станешь. От которых, в принципе, можно отказаться, но…
— Не думаю, что вы проделали такой путь исключительно для того, чтобы дать мне положительную характеристику, — сказал Иван. — Хоть я и ценю, что мои старания видят и замечают.
— Верно, — улыбнулся Лев. — Что если я скажу, что в один небольшой, но очень зажиточный город нужен главврач? В одну известную кардиологическую больницу?
Иван сразу же погрустнел. На карте его необъятной родины было множество лечебных заведений. Там, где дела шли хорошо, главврачи могли руководить десятилетиями. А там, где проблемы — руководители менялись периодически. И там, где долго не было настоящего хозяина, очень трудно создавать систему с нуля.
— Что за город? — спросил Иван, хотя и так уже догадался, о чём идёт речь.
— Тот самый город, который вы знаете лучше всех, — улыбался Лев. — Тот самый город, что подарил нам такого перспективного и выдающегося врача.
— Нет, — отрезал Иван. — Я туда точно не поеду.
Улыбка не ушла с лица Льва. Опытный чиновник, он знал, за какие ниточки дёргать, на какие клавиши нажимать, чтобы получить нужную мелодию. И если врача не подкупить лестью, значит, придётся задействовать тяжёлую артиллерию. Это дело он знал и любил.
— Ходят слухи, — зевнул чиновник. — Что вы не можете найти фактуру для своей работы.
— Работы? — удивился Иван.
— Да, для диссертации, — ответил Лев, продемонстрировав прекрасную осведомлённость. — В вашем кардиологическим отделении слишком скудная практика. Думаю, что с таким материалом вы защитите диссертацию годам к пятидесяти, не раньше. Да и то вряд ли.
— Ну, это если в Минздраве ничего не поменяется, — с вызовом ответил Иван.
— Не поменяется, — отрезал чиновник. — Я хоть и ненамного старше вас, мой дорогой Иван, но уже убедился: перемен ждать не стоит. Всякая перемена — это не к добру.
— Ну, до пятидесяти лет мне ещё далеко, — сказал кардиолог резким тоном. — И если я действительно захочу, то…
— Зато всего два-три года, — перебил его Лев, — в этой чудесной и такой загруженной больнице… Хм. Чёрт возьми, да там родится такая диссертация, которая со временем рискует перерасти в докторскую. В академическую монографию!
— Откуда такая математика? — спросил Иван. Тон разговора нравился ему всё меньше.
— Ох, Иван Фёдорович, у меня ведь опыт, — улыбнулся чиновник. — Я ведь и сам — врач. И, между прочим, кандидат наук. Да, вы прекрасный доктор, талантливейший и перспективный. Но если нет практики, если нет руководителя… Наконец, если нет мощного проводника, который способен вплотную подобраться к совету…
— Что, если я соглашусь на ваше предложение, через два года меня допустят к защите? — перебил его Иван.
— Я говорил, через три, — улыбнулся Лев.
— Ну если вы так глубоко осведомлены, то знаете, что меня уже один раз не допустили к защите, — произнёс Иван. — Как будто нужно ждать три года, чтобы выполнить все эти указания совета.
— Ну что ж, при хороших результатах… — протянул Лев. — При должном упорстве… Чёрт побери, в этом мире нет ничего невозможного, мой дорогой коллега.
— Через два, — повторил Иван тоном, не терпящим возражений. — И оппонировать мне назначат человека, который действительно разбирается в медицине. А не делает вид.
— Два года, — смаковал чиновник эти слова, как дорогое вино. — Неужели вы успеете, мой дорогой коллега? И неужели я успею всех убедить?
— Буду работать по ночам.
— В таком случае… — улыбка Льва стала ещё шире, что казалось противоречащим анатомии, — в таком случае нужно обсудить детали. И выбрать дату, с которой вы готовы приступить к выполнению своих обязанностей.
— Сдам дела — и примусь за работу. Не позднее пятницы.
Чиновник поднялся, поправляя пиджак. Иван терпеть не мог работников здравоохранения, отдававших предпочтение официальной форме одежды. Сам он всегда носил такие вещи, в которых было удобно. Вот что можно сделать для помощи пациенту в пиджаке и в белой рубашке?
— И последнее, — проговорил чиновник. — Начните работу в больнице с поиска новых заместителей. Те, что есть — никуда не годятся.
— Как скажете.
После разговора со Львом Иван чувствовал себя так, словно совершил нечто аморальное. Стоило ли ему соглашаться на перевод в другую больницу, пусть и на должность главврача? Он лелеял надежду, что едва станет кандидатом медицинских наук, тут же ворвётся в вертикаль лечебной власти. И наведёт там порядок.
Чтобы до больниц и поликлиник доходила не только критика, но и оборудование, медикаменты. И всё же, ощущение было отвратительным. Почему он сказал, что приедет на новое место в пятницу? К чему эта спешка? Сегодня — уже среда. Иван пошёл в курилку, которую вот уже полтора года обходил стороной. И встретил там человека, в чьей помощи он нуждался прямо сейчас.
— Дай закурить, — попросил он Гришу, своего товарища и давнего коллегу.
— Ты же бросил, — ответил врач, доставая из пачки сигарету.
— Да, — согласился Иван, закуривая. — И опять подобрал. Меня переводят, завтра последний день. Будут теперь главврачом…
— Слышал, — улыбнулся Гриша. — Слухи уже неделю по больнице ходят. Мои поздравления.
Дым обжигал лёгкие. Почему до него все новости доходят последними? Когда большой чиновник из Минздрава сообщил о своём приезде, он уже подозревал возможность повышения. Но — не был в этом уверен наверняка. Гриша, по крайней мере, мог бы и намекнуть.
— Да я вот не рад. Всегда мечтал быть главврачом, но только не в той самой больничке…
— Есть причины? — спросил Гриша.
— Да, есть. Глубоко личные.
— Что, много работы?
— Нет, — покачал головой Иван. — Есть там один пациент, знаешь ли. С которым я не хочу пересекаться.
— Пациент?! — удивился Гриша. — Где ты, и где — пациенты, Ваня! Праздновать повышение будешь или нет?
— Только если узким кругом. Очень узким.
Мимо проезжали машины, но водителям было наплевать на бомжа, который собирается сброситься с моста. Никто даже не притормозил, чтобы крикнуть что-нибудь ободряющее! После того, как нога затекла, свободный художник поставил её на землю. Теперь нужно было ждать, пока судорога пройдёт.
За полчаса возле Фёдора остановилась всего одна машина — патрульная. Мост, высоко простиравшийся над рекой, был главной достопримечательностью здешних мест. Вода дарила вдохновение Фёдору, и когда-то он написал целую серию пейзажей, где запечатлел очаровательное место.
— Давай уже прыгай! — не говорил, а требовал Томас. — Прыгай, весь город вздохнёт с облегчением. А я дальше поеду.
Полицейский инспектор, если следовать всем инструкциям, должен был тянуть время и отговаривать самоубийц от прыжка в бездну. А ещё — украдкой вызывать психолога, чтобы не спровоцировать человека на решительные действия. Но Томас отклонился от инструкции на сто восемьдесят градусов. Выходки Фёдора, который мнил себя гениальным художником, ему уже порядком надоели.
— Ты почему не уехал, а? — спросил он.
— Не успел, — ответил художник.
— Ну так лети тогда! Я долго тут буду стоять, тебя подбадривать?
В это время года бродяга обычно уезжал из города и отправлялся на зимовку в более тёплые места. И уже там надоедал местным полицейским своим неумением жить в обществе. В этом году всё пошло не так, значит, жди беды и дополнительной работы. Предлагая художнику прыгнуть, Томас иронизировал, но в этой шутке была доля его потаённых желаний.
— Ты меня должен задержать, — возражал Фёдор. — Как будто ты инструкцию не знаешь!
— Знаю, — отвечал Томас. — Знаю, поэтому я тебя столкну, пока никто не видит. А-ну, иди сюда, подойди поближе.
Фёдор всё время чудил и портил жизнь горожанам. Главным образом — своими словами и вульгарными картинками, которые художник почитал шедеврами. И ладно бы бродяга совершил что-нибудь серьёзное и надолго исчез из поля зрения. По опыту Томас знал, что в пенитенциарных учреждениях — высокий спрос на тех, кто умеет рисовать.
Нет, выходки будут такими, за которые нельзя рассчитывать на длительный срок заключения — максимум пятнадцать суток. Вольный художник не стал спорить со стражем порядка и отошёл от невысоких перил. Он поднял руки, демонстрируя, что осознал свою ошибку и передумал.
— Я всё понял, — ответил он. — Всё понял. Благодаря твоим проникновенным словам, Томас, я решил отказаться от своего позорного замысла. И продолжить нести яркие краски на эту серую землю. Подвезёшь меня до больницы?
— Ладно, садись, — кивнул Томас. — Только на газету. И чтобы из больницы — ни ногой, слышишь?
Осень обманчива. Это особенно хорошо знают бездомные: днём ты можешь изнывать от жары, а по ночам — страдать от холода. В их городе разброс температур был чрезвычайно широким. И если днём в сентябре некоторые умудрялись загорать и даже немного плавать в реке, то по ночам иней на траве или автомобильных стёклах вполне мог превратиться в лёд.
Вот почему Фёдору так сильно хотелось где-нибудь переждать грядущие месяцы. Иначе октябрь придётся встречать в каком-нибудь подвале или на чердаке. Некоторое время после ухода от жены у него была мастерская, которую полагалось топить буржуйкой. Фёдору сто раз объясняли, что дерево нужно загружать в топку постепенно, не раскалять печку докрасна.
Но что эти люди понимают в искусстве? Как-то раз, устроив сессию с очаровательной натурщицей, он перестарался. Модель никак не хотела расставаться с бюстгальтером, пока температура в мастерской не приблизится к приемлемым значениям. И он загрузил печку до предела, ещё и керосина плеснул — для верности.
Разумеется, дом не сгорел: помешали пожарные, которые мгновенно приехали на вызов и основательно залили очаг возгорания. Но все пять этажей, расположенных под чердаком, серьёзно пострадали от воды. В этой стихии умерли не только его работы, но и гордость. Поэтому, когда наступят морозы, придётся искать выживания в подвале.
— Когда я сидел в тюрьме… — любил рассказывать художник после этого случая.
На самом деле, за нарушение противопожарной безопасности он попал под арест всего на пятнадцать суток. Некоторые горячие головы тогда хотели заставить художника заплатить, но что с него возьмёшь? С тех пор Фёдор панически боялся буржуек, предпочитая греться огненной водой.
Кардиологическая больница художнику нравилась. Главный корпус высокий — целых восемь этажей, и отправляли сюда не только местных жителей. Всегда есть с кем поговорить, поругаться и выпить. Отличная столовая: если ты умеешь быть настойчивым, накормят неплохо.
Внешний вид несколько портила близость ритуального магазина. Он находился в пристройке у главного корпуса, будто намекая, что ждёт пациентов, которые не готовы соблюдать рекомендации врачей. Фёдора эта близость не смущала, ведь смерти он совсем не боялся. Ему бы переждать будущие морозы, немного продержаться, а потом — улица ждёт. Увы, медицинский регистратор была не склонна разделять его чаяния.
— Пациент, соблюдайте порядок, — просила женщина. Вот уже десять минут она пыталась объяснить вольному художнику, что стать пациентом больницы не так просто. — Мы не должны вас госпитализировать без направления. Не задерживайте очередь, или я буду вынуждена позвать охрану.
Новенькая, не иначе! Угроза не произвела на Фёдора никакого впечатления. Едва завидев дебошира, охранник сразу спрятался в своей будке и лишь наблюдал за происходящим в щёлочку у земли. Возле регистратуры скопилась приличная очередь: художник мешал получить помощь тем, кто в ней действительно нуждался.
— А я говорю, вы не должны, а обязаны меня госпитализировать! — кричал Фёдор. — У меня отвратительное здоровье. Смотрите, как руки дрожат.
Художник вытянул ладонь — тремор был заметен невооружённым глазом. Впрочем, после стольких лет возлияний и скитаний это было относительно небольшой проблемой. Куда хуже обстояли дела с наполнением желудка. У Фёдора с утра маковой росинки во рту не было, и он ощущал дикий голод. И жажду.
— Мужчина, я вам который раз повторяю, не положено, — терпеливо отвечала регистратор. — Сначала получите направление в районной поликлинике. Потом пройдите обследование, сдайте анализы. А потом — милости просим в стационар.
— У меня нет столько времени! — патетически закричал Фёдор. — Я умираю, умираю! Мне нужна срочная, неотложная помощь!
— Следующий, — сказала регистратор и отвернулась от вольного художника. Разгневанная толпа сместила старика к самому краю стойки.
Возмущённый, Фёдор ещё долго шумел и ругался. Говорил, что подарил самого себя этому городу и народу, увековечив их обоих на десятках полотен. Утверждал, что испортил сердце, волнуясь о будущем местных жителей. Подобно Микеланджело, ночи напролёт проводил в мастерской, создавая шедевры, испортив зрение. Просил хотя бы предоставить талоны на бесплатное питание в столовой. Но толпа его не слушала — больше того, жила собственной жизнью.
— Я буду жаловаться! — сказал напоследок Фёдор, остановившись возле будки охранника. — Дойду до главврача!
— Тогда приходи завтра, — подал голос мужчина. — В пятницу будет новый главврач, посмотрим, станет ли он тебя слушать!
— Кто сказал? — спросил художник. Голос показался ему знакомым. Но в будке никого не было видно: даже после того, как Фёдор перегнулся, чтобы заглянуть внутрь.
— Никто, — ответил охранник, продолжая прятаться. — Никто не сказал, нет тут никого. Иди уже. Санаторий отменяется.
И когда художник отошёл на безопасное расстояние, охранник поднялся и добавил: «Ох уж этот Земцов! Гений современности, чтоб его!» Однако это было не бегство, а отвлекающий манёвр, ведь Фёдор не собирался сдаваться без боя. Отступив к главному входу, он предпринял последнюю попытку пойти на штурм.
Днём в четверг возле больницы было людно: если он изобразит сердечный приступ достаточно правдоподобно, его точно положат в больницу. Главное — поверить самому себе. Как выглядит инфаркт? Выйдя на крыльцо, Фёдор вдруг пронзительно закричал, вложив в голос и движения весь свой артистизм:
— Помогите, люди! Помогите! Умираю. Ох, прощай, родина…
И рухнул на колени. Видимо, от этого резкого действия, голода и вынужденной трезвости голова в самом деле закружилась. Фёдор почувствовал, что ему действительно нехорошо, начал глотать воздух, будто рыба. Звуки стали отдаляться, а картинка – сначала зеленеть, а потом — тускнеть. Он из последних сил схватился за поручень, но ослабшие пальцы не справлялись.
— Ему плохо? — вопрошала женщина, стоя перед вольным художником. — Ему действительно плохо?
— Спокойно, гражданочка, спокойно, — произнёс охранник. Он подбежал к Фёдору с опытнейшим человеком — местным завхозом, заместителем главврача по хозчасти. — Сейчас доктор скажет.
— Спокойно, я врач! — произнёс завхоз и сделал вид, что проверяет пульс.
Этот мужчина слишком хорошо знал Фёдора: в отделении на его этаже свободный творец отлёживался пару лет назад, превратив образцовую палату в художественную коммуну. А потом — долго не давал выписать себя, то и дело симулируя сердечные приступы. Когда завхоз взял грязную руку бомжа якобы для проверки пульса, ему тут же захотелось продезинфицировать ладони.
— Пульс в порядке, — произнёс мужчина, обращаясь к толпе. Проверять остальные части тела он не захотел. — Обычный симулянт, из-за которого нормальным людям не хватит мест в стационаре. Ты бери за ноги, я за руки.
Охранник и завхоз вдвоём оттащили нищего за угол, где он был заметен гораздо меньше. «Ничего страшного, — думал Иосиф. — Полежит немного и уйдёт. Однако, как же он вжился в роль!» Фёдор действительно не произнёс ни звука, пока они волокли его, хотя путь был приличным. Голова художника безвольно запрокинулась назад, поэтому мужчинам пришлось проявить осторожность.
— Что, молчишь, самозванец? — произнёс осмелевший охранник, когда они положили Фёдора на асфальт. — Нечего сказать, симулянт?
Художник лишь промычал что-то нечленораздельное. Сознание его не покинуло, но сильно помутилось. И даже чувство обиды на тех, кто должен был помочь ему и спасти, притупилось. Он думал, что если это смерть, то ничего страшного. Было совсем не больно и почти не страшно. Ему всегда мечталось повстречаться с творцом и спросить у него мнение о собственных работах. Были они шедевральными — или убогими.
Интересно ваше мнение, а лучшее поощрение — лайк и подписка))