Пётр мужчиной был насквозь положительным, - по крайней мере, сам он так считал. Основательным таким. Говорил веско, экономя слова. В движениях был неторопливым. И мнения своего никогда не менял – если однажды его хоть как-то сформулировал. Правда, с этим «хоть как-то» был напряг – не мастером он был на это дело, косноязычным он был. Но разве для мужика, для настоящего, коим он себя считал, это важно? Не интеллигент вшивый, чай. Кому надо поймут, что он там хотел сказать. А не то…! – и Петька сжимал свой внушительный кулак.
Клавдия была на седьмом небе от счастья, когда такой мужчина позвал её замуж. Как родила она пятнадцать лет назад Любку, так, почитай, и куковала свои бабьи годы одна – периодически возникающие на её жизненном пути мужики-однодневки не в счёт. И должного интереса к семейной жизни не испытывали, да и по мужской части были на «ах» - а Клавка баба была горячая.
С Петром, с которым она познакомилась три месяца назад, только одна была беда: «прицеп», то есть дочь Любка, его никак не устраивал. Он так и сказал: «Ты давай, от неё избавляйся».
– Петь, – залебезила тогда Клавка, – так ведь ей меньше года осталось, школу закончит и съедет. А так куды ж я её дену? Люди-то что скажут? Да и тебя же хаять начнут.
– Тогда пусть после школы и убирается, куда хочет, - посопев, рубанул Пётр. – А не то я сам тогда уйду, оставайся тут… - Он сразу понял Клавкину женскую слабость, как и то, в какую зависимость она от него попала. Эх, бабы! Кошки вы драные. А эта, Любка-то, даром что малая. Вон глазищами как зыркает, не по нраву ей, стало быть, он, хозяин теперь в этом доме и добытчик. Однако, понимать своё место отныне должна.
Тихое, глухое противостояние Клавкиной дочери и её новоиспечённого мужа напоминало тихо тлеющий международный конфликт. Постоянные диверсии противной стороне, то мелкие стычки, то партизанские вылазки. Тем более, что Люба хоть и ростом не удалась («пигалицей» её Пётр называл), но нрав имела решительный. Разве что побоев боялась, понимая, что этот красномордый здоровый кабан и руки вполне распустить может. Поэтому, общение с ним она стремилась сократить до минимума.
Хорошо изучила режим дня главы семейства, и тихо проскальзывала к себе в комнату, стараясь не выходить из неё до самого утра. Даже ужинала украдкой – или мать приносила ей чего-нибудь в комнату, или на цыпочках пробиралась на кухню, когда Пётр уж спал, похрапывая. Но уж днём, когда нужно было делать уроки, она чувствовала себя дома в своём праве. Огрызалась. А раз даже милицией пригрозила. «И возвращайся тогда в свою общагу, живи там со всякой пьянью и ходи голодным!» - крикнула однажды ему в лицо. Что взаимопониманию никак не помогло.
Девчонкой Люба была способной, училась на «четыре» и «пять». Так что вполне могла претендовать на поступление в институт. Но без поддержки - какая учеба. Техникум – вот выход. Тем более, в другом городе. А значит, и общежитие ей положено, будет где голову преклонить.
Вскоре мать обрадовала – она беременна от Петеньки, и теперь ей уж точно не до дочери будет: «Давай как-нибудь дальше уже сама».
Любка подрабатывала вечерами, чтобы не свалиться в голодный обморок, как это случилось с ней уже в первом семестре. На обувь-одежду тоже нужно было заработать какую-никакую копеечку. На мать надежды не было – она только перед вторым семестром всего раз перевела ей пятьсот рублей, и смех и грех. На два раза нормально поесть. Не светило даже съездить домой на каникулы – родился брат по матери Гриша, «так что спать тебе, доча, у нас негде».
У неё даже сотового не было, чтобы позвонить матери. Так что просьбу приехать домой хотя бы на пару летних месяцев она изложила по старинке, в обычном бумажном письме. И очень переживала – дойдёт, нет? Послание ведь вполне мог перехватить и этот, который контролировал все аспекты материнской жизни.
Но всё обошлось, письмо мать получила. И даже ответила. И из скупых строчек ясно было одно: про веранду, на которую рассчитывала Люба, можно было забыть. «На веранде в жаркие летние ночи спит Петя. Так что, дочь, ты уж по-прежнему сама-сама, как-нибудь, ну что ты, маленькая, что ли? Эвон какая здоровая кобыла выросла, матери выше на полголовы». А то, что «кобылу» шатало ветром от истощения, и что мать сама-то была ростом метр пятьдесят пять, было как бы не в счёт.
Но не это было самое страшное. Общежитие-то на лето закрывалось. На ремонтные и профилактические работы. В положение одиноко живущей на этаже студентки входить никто не хотел. Не в последнюю очередь и из-за того, что у руководства техникума просто в голове не умещалась, что родную дочь, вроде адекватную по поведению и отличницу в учёбе, не пустит домой родная мать. Что-то девочка, видимо, темнит… В общем, вдаваться в положение не стали. Отмахнулись. Да и в самом деле, статуса сироты ведь у Любы Ярыгиной нет. Мать, по крайней мере, по документам числится, а отправленные запросы показали, что семья там вроде как благополучная.