11 июля 1990 года не стало Михаила Анчарова...
Как я любила в детстве его песни! Я не имела тогда ни малейшего понятия об авторе. Это гораздо позже я узнала, что у песен, услышанных в телеспектакле "День за днем" и редко-редко звучавших по радио, но которые сразу заставляли слушать, замерев, затаив дыхание, был один автор. Но исполнял их не он. Исполнял Валентин Никулин - сурово, просто, но как-то очень высоко, в смысле - о высоком, но просто и доверительно. Слово "Товарищ", Баллада об относительности возраста, Песня о России.
В 13 лет щемило сердце от пронзительной тоски на первых аккордах и словах:
Не то весна,
Не то слепая осень.
Не то сквозняк,
Не то не повезло.
Я вспомнил вдруг,
Что мне уж тридцать восемь.
Пора искать
Земное ремесло.
Смешно? Но это было со мной - это мне была тыща лет и я тосковала от того, что романтика подохла, и это я, я вдруг понимала, что она все же танцует у окна...
А потом пришли книги. Первой, в четырнадцать лет была прочитана "Теория невероятности". Одна из любимых книг до сих пор.
И потом другие книги и песни, и стихи.
Зимним вечером в облупленном домике медпункта на аэродроме пел Валерка "Балладу о парашютах", пел после длинного муторного прыжкового дня, когда отцепился над площадкой Серега, и мы отмечали эту отцепку - пили кислую красную "Гъмзу", заедая жареной картошкой. И так удивительна тогда была встреча с Анчаровым, которого я даже не сразу узнала, так перевраны были слова...
С Серегой у нас когда-то сразу же нашлось общее ментальное поле, потому что в его комнате увешанной и заставленной моделями самолетов, с приклееными на деревянную спинку тахты открытками с изображениями тех же самолетов в трех проекциях и висящим над этой тахтой вместо коврика бумажным коллажом, склеенным из иллюстраций к разным произведениям художников Новожилова и Горяева, вырезанных из журнала "Смена", на книжной полке стоял "Тройной полярный сюжет" Олега Куваева, "Испытано в небе" Марка Галлая, "И это все о нем" Липатова и тоненькая книжечка Анчарова "Этот синий апрель". Серега уже вручил мне обещанную потрепанную книгу "Техническое описание самолета Ан-2", предупредив, что дает "золото-бриллианты" и что убьет на месте, если с книгой что-то случится. А я не могла выпустить из рук красно-синюю брошюрку.
- А у тебя больше нет книжек именно этого автора? - спросила я.
- Нет... А что, у тебя есть что-то именно этого автора? - живо обернулся Серега.
И через пару лет пришел "Новый мир" с "Самшитовым лесом", и эти журналы я потом еще раза два покупала в старом "Букинисте" на улице Горького, потому что их зачитывали, передавая из рук в руки, и они исчезали, не оставляя следов.
И я читала его вслух в последнюю зиму на аэродроме, и вся техслужба хохотала.
И были "Страстной бульвар" и "Прыгай, старик, прыгай" в "Студенческом меридиане". И "Дорога через хаос", и "Записки странствующего энтузиаста". И все это читалось, обсуждалось, исчезали, терялись журналы, покупались и дарились книги. И растащилось на цитаты, которые мы говорили, даже не вспоминая откуда это.
Зачиталась в неизвестном направлении "Дорога через хаос", но я теперь даже не страдаю. Ведь в тексты можно уткнуться, найдя их в пару кликов. И так же в пару кликов послушать песни. Но вот "Теорию невероятности" читаю только в бумаге, только эту черную книжечку с тонким девчоночьим профилем. А еще одна любовь - "Самшитовый лес" сначала долго жил под голубой залапанной обложкой журнала и вещал мне из-под нее:
- А говорят, Сапожников петуха купил.
- Этого ему еще не доставало!
А потом была книга в мягком переплете, а теперь эта - в суперобложке. И в ней все тот же Сапожников с велосипедным насосом, железными шарами, вечным двигателем, с хулиганским доказательством теоремы Ферма и разными другими идеями в коричневой тетради "Каламазоо" и автор по-прежнему "предупреждает, что все научные положения в романе не доказаны, в отличие от житейских фактов, которые все выдуманы".
Здравствуй, Сапожников! Я тебя бог знает сколько лет не видел. Как ты прожил свою жизнь и зачем?
И однажды на книжной конференции в стремительно двигающейся ленте чата я с изумлением увидела пересказ любимой цитаты и тут же откликнулась продолжением. И среди постоянно пополняющегося сообщениями чата мы обменялись парой комментариев, сразу угадав особое отношение друг друга к автору. Через расстояние будто обменялись рукопожатием, мгновенно опознав "своих", прикоснулись одновременно к любимой книге, к одним и тем же строчкам.
"Зачем пишут книги, стихи, музыку или картину? Почему? - более-менее понятно. Тоже непонятно, и все же понятно. А вот зачем? Затем, что в глубине души живет у поэта тайная святая надежда повлиять на мир. Он, конечно, понимает, что ни одна книжка не перевоспитала сукина сына. Сукины сыны почему-то не перевоспитываются. Либо они не читают полезных для них книжек, а может быть, эти книжки их еще больше злят. Либо влияние книжки так незначительно, что оно затухает сразу по прочтении. И все же идет постоянная святая работа тех, кому хочется изменить мир, чтобы он стал как материнская ладонь. Так почему же неистребима эта работа? Помимо общей работы, помимо времени, которое все фильтрует и промывает, еще есть индивидуальная надежда. Она вот в чем. Никто не может дать гарантии, что не его слово окажется решающим, когда исполнятся сроки и понадобится последнее прикосновение, последняя пушинка на весах, чтобы воспрянул род людской. Поэтому работа должна быть сделана и продолжена."
Я не знаю, будут ли Анчарова читать современные подростки, но хотелось бы, чтоб его индивидуальная надежда оправдалась...
А вы читали книги Михаила Анчарова? А песни его слышали?
Здесь я уже немного писала о нем - еще школьником Миша Анчаров написал песню на стихи Грина и исполнил ее вдове писателя.