"Таёжными тропами" 76
Соня не успела докопать, а Феня – посеять свеклу, как вместе с Никанорычем из района приехал человек. Он подробно спрашивал Соню, что она видела, зачем ходила в лес, с кем там встречалась, почему так рано встала и так далее. Соня чувствовала себя скверно. Её пока ни в чем не обвиняли, но было похоже, что вот – вот обвинения прозвучат.
Соня подбирала слова и старалась говорить меньше. Дела пришлось бросить и ехать с товарищем до окраины леса, а там идти пешком на то место, с которого она наблюдала парашютистов.
- Значит, говоришь, что по тайге гулять любишь? Еще глаза продрать не успела, а ноги уже в тайгу унесли? – подозрительно спрашивал человек с колючими маленькими глазами. Соня молчала.
- А на карте показать можешь, где они приблизительно приземлились?
- Не знаю. По картам я не ориентируюсь. А если иду, то дорогу запоминаю.
Представитель власти уехал, а Кузьма, который вместе с Феней и Санькой возвратился домой, ругал внучку долго и громко. Всё сводилось к тому, что с ней могло случиться всё, что угодно, и голову она имеет пустую, коли и сама об этом не думает, и его, деда, не слушает. Ночью, кроме Саньки, все спали плохо. Постоянно прислушивались к шорохам, и рисовали в своей голове картины одна страшнее другой. И только под утро девчонки провалились в глубокий сон.
Соня не могла понять, откуда идет навязчивая боль, которая возвращает ее к действительности. Дед тыкал ее в бок сильно и настойчиво. Соня открыла глаза и сразу проснулась, увидев гневное лицо Кузьмы.
- Дед, ты чего?
- Вставай, чертова гулёна. Вставай, - он тянул ее за руку и не хотел ничего слушать. Босую, вытолкал на крыльцо, плотно прикрыл дверь и в избу, и в сени. Потом быстро нырнул за угол двора и тут же появился с покрывалом в руках.
Утром Кузьма обходил свои владения. Зорко присматривался ко всему, что его окружало. Искал изменения, хотел удостовериться, что чужаков рядом не было. Тут – то и увидел, что лесенка, что стояла у стены двора, сейчас приставлена к чуть тронутой копне прошлогоднего сена. Сердце его екнуло, но он смело стал подниматься по ней в ожидании увидеть постороннего человека. Но взору предстала другая картина. Кузьма всё понял в доли секунды. Одно было непонятно – почему Соня ничего не убрала. Скорее всего, была чем – то напугана. Но думать о чувствах внучки он не мог. Сам факт произошедшего поднимал изнутри бурю негодования и злости. Он схватил покрывало, свидетеля потери девичьей невинности, и устремился в дом.
Соня вспыхнула от стыда и неожиданности.
- Что это? Совсем стыд потеряла! Говорил Насте, что держать вас надо в ежовых рукавицах, а они с Шуркой всё берегли, думали умницы растут, а эта умница оказалась бесстыдницей. Срам – то какой. Нас - за ворота, а сама – на сеновал с мужиком. Не зря писали в святом писании, что будут девицы – бесстыжие лица. Вот оно и пришло это время беспутное. Видано ли дело, что бы девица чуть ли не к себе на печь мужиков водила? Эх, горе мне горе. Чего мне с тобой делать теперь? Отпороть бы, как сидорову козу надо, так дите порют, пока оно поперек лавки лежит, а тебя, кобылу, теперь разве поперек уложишь. Ты теперя сама ложисся… Эх, что говорить, - Кузьма махнул рукой и обессилив, опустился на половицы крыльца.
Соня стояла, дрожала всем телом. Больно кусала губы, но боли не чувствовала. В душе было такое пронзительное мучение, что оно заполонило всё внутри.
Феня не понимала, что происходит. И дед, и Соня были подавленными, разговаривали мало, а если и отвечали на ее вопросы, то часть невпопад. Феня чувствовала свою сестру лучше всех остальных, и могла с уверенностью сказать, что у той горе вселенского масштаба. Феня пыталась разговорить сестру, но та только разрыдалась и убежала.
К напряжению, которое возникло из-за нахождения в лесу парашютистов, прибавилась угнетенность и чувство подступившего горя. После обеда Соня взялась поливать грядки. Она ходила к ручью по воду и думала о чем – то своем. Кузьма поодаль наблюдал за ней. У него родилась грешная мысль, что внучка специально подальше уходит от дома, чтобы встретиться со своим хахалем. Но никто к девчонке не подходил, да и она никуда не намеревалась уходить.
- Сонька, подь сюда, - окликнул ее Кузьма, когда она поднималась из-за горы с ведрами.
Та подошла, молчала.
- Хахаль твой, где он? Где прячется?
- Нет никого, - голос прозвучал тихо, но злость в душе деда всколыхнулась с неведомой силой.
- Как это нет? А на сене с кем утешалась? Может он, эта…, из парашютистов? Если не деревенский, а в деревне – то все женихи на фронте, то, значит, из леса. А в лесу-то только беглые, да те, с кем нам не по пути, - шипел Кузьма, с усилием сдерживая раздражение.
Соня молчала, низко опустив голову. Кузьма гневно сверкнул глазами, беспомощно махнул рукой, повернулся и побрел к дому.