— Как хотите, а мне Надежду жалко! — решительно и непримиримо сказала Лидия, когда они с матерью и сестрой, проводив гостей, остались втроем. — А Виталику ее просто хотелось навешать!
— Что же не навешала? — устало взглянула на нее Антонина Борисовна. — То-то радости было бы, драка на дне рождения! И вообще, девочки, я решила: больше никаких праздников дома! В следующий раз в кафе пойдем, договорились?
— Давно пора так делать! И дешевле, и хлопот меньше. Все сейчас так делают, — с охотой подхватила младшая дочь, Ольга.
Понятно, им с матерью хотелось сменить неприятную тему, но Лида, видимо, не собиралась оставлять разговор о личной жизни четы родственников — двоюродной сестры Нади и ее мужа Виталия.
— Вы понимаете, что это, в конце концов, неприлично? Сидим, улыбаемся друг другу, а ведь мы все знаем, что Виталий Наде изменяет! А мы его в гости приглашаем, смеемся его глупым шуткам...
— А что ты предлагаешь? — мягко спросила Ольга. — Не лезть же в их дела. К тому же мы не ради судилища какого-то собрались, а на день рождения мамы! Не скандал же устраивать.
— Надо было его вообще не приглашать! Пусть бы Надя одна пришла. Сказали бы, что у нас тут что-то типа девичника будет.
— Ну да, а Надя бы пришла и увидела и отца, и Диму Олиного, и твоего мужа... Ты же знаешь, что Надя без Виталия никуда, это бы обида на всю жизнь была, — пыталась оправдаться мать.
— Обида будет, когда Надька все узнает и нам же скажет, что мы от нее скрывали, а может, даже и покрывали этого бабника! — не унималась Лида.
— Ничего она не узнает, если ты и такие же правдорубы не будут кричать об этом на каждом углу, — вечная миротворица Оля пыталась замять разговор, который был ей так же неприятен, как и Антонине Борисовне. — Ты же видишь, Лидуся, что Надя сейчас спокойна и счастлива, ничего не знает, а может, просто не хочет знать. Ну и что мы полезем со своими разоблачениями?
— Обе вы правы, но я, девочки, всех правее: не стоило нам и вообще знать об этом! Но раз уж знаем... Молчать — и делу конец. Я даже не представляю, что было бы, если бы кто-то что-то ляпнул! И я уж постараюсь, чтобы Надя с Лидой не сталкивались без особой нужды.
— Да не собираюсь я ей говорить, я ему сказать хочу! Сказать, что свинья он редкостная... Страшно за Надьку, честно! Ведь хорошая же женщина, а он... — Лида вроде успокоилась, хотя, видно, все еще злилась на мужа двоюродной сестры.
— Да, я помню, как у них в прошлый раз было. Пусть уж не знает, живет себе спокойно! А Виталий, может, перебесится...
— Ага, он же мальчик молодой! Сорок лет мужику, пора бы уже давно перебеситься, после первого-то раза...
Дочки помогли маме убрать квартиру, помыть посуду. После Лида уехала домой, а Ольга осталась у Антонины Борисовны. Больше разговоров о трудностях личной жизни Надежды не вели, хотя, наверно, все о ней думали... И переживали!
Все три сестры были близки друг с другом, хотя Надя была двоюродной, к тому же старшей, а в детстве разница в пять лет довольно существенна. Но девочки с детства были дружны, а когда повзрослели и разница в возрасте затушевалась — и подавно стали лучшими подругами, а не просто сестрами. Надя, как старшая, замуж вышла первой, и вот тут выяснилось, что она болезненно ревнива...
Она сама знала об этой своей особенности, страдала из-за этого, скрывала свои чувства, но как такое скроешь! Особенно от близких, которые тебя знают, как самих себя. К тому же муж ее обожаемый, Виталий, оказался бабником... Зачем она вообще вышла за такого?! Знала же все о нем: работали вместе, и как тут не знать, что он и с той встречался, и с этой, с кем-то вообще жил полгода, потом бросил… Словом, идеальный вариант для ревнивицы! Но это, видимо, стало для Надюши особым «знаком отваги»: вот, мол, с другими гулял, жил, а на мне-то женится и никогда не бросит! Потому что я получше всех других.
И ведь женился и действительно любил! Все, кто предрекал Наде не самое спокойное будущее, успокоились, признали, что Виталий-то остепенился, видимо, нашел свою женщину!
Жили они хорошо, уже и дочь Леночка родилась, когда Виталий вдруг, видимо, вспомнил былое — случился у него роман... И, судя по всему, весьма серьезный, а не нечто случайно-одноразовое. Однако и уходить от жены он не собирался… Хотя бы потому, что любовница не стремилась за него замуж! А Надежда узнала о том, что происходит за ее спиной... И тут натура ревнивой женщины раскрылась во всей красе! Ни простить, ни «проглотить» ситуацию Надежда не могла, но и гордо уйти тоже было выше сил! А что оставалось делать? Плакать, жаловаться, упрекать, проклинать, прогонять мужа... и тут же бросаться наперерез, умоляя не уходить… И с любовницей пыталась разобраться — звонила ей, встречалась. Словом, опозорилась везде, где только можно!
Короче, ужас, что это было! Даже родня, люди, искренне любящие Надю, устали от ее бесконечных слез, жалоб и истерик. Антонина Борисовна, любящая племянницу, как дочку родную, не выдержала, сказала:
— Наденька, ну раз не можешь этого выдержать — так разводись!
— Еще чего! Свободу ему дать — иди, гуляй, дорогой? А на себе крест поставить? Остаться одной с ребенком? Ну уж нет! Я на него сколько времени, сил потратила, и вот так отдать кому-то! Мымре какой-то! — зло говорила Надежда, и тетка не решалась с ней спорить: видно же, что не в себе девушка! Про себя думала: «Начала уже про лучшие годы плакать... Сколько ты чего потратила, пяти лет вместе не прожили!».
В конце концов помирились Надя с Виталием... После таких-то ссор, скандалов, слез и обвинений! Но поняла ревнивица, что такими способами мужа не удержишь, да и ему уже надоело жить так: сказал, что уйдет, если она не уймется, и так сказал, что поверила, притихла. Клятву взяла, что больше никогда, ни с кем, ни за что! Пообещал, куда деваться. Но и она пообещала, что не будет больше поминать на каждом шагу его грехи и вообще будет спокойнее, мол, хватит уже, решили жить — значит, будем жить!
Прожили еще десять лет, Анютку родили — все проде в порядке. Не без всплесков: нет-нет, да и прибежит Надежда то к тете Тоне, то к кому-нибудь из сестер со своим вечным:
— Мне кажется, что он опять... Я этого больше не переживу!
«Мы все этого не переживем!» — с досадой думали родственницы, уверяя Надю, что Виталий любит ее, как в сказке, и ни о каких изменах даже речи идти не может.
А потом совершенно случайно узнали, что Виталий «опять»... То есть узнала, к сожалению, Ольга. Нет, к сестре она относилась даже с большим сочувствием, чем все остальные. Но совершенно не умела врать. Но Наде она ничего не сказала — поделилась только с мамой.
— Оля, умоляю: Наде ни слова! Да и Лиде не говори.
— Ну что ты, мама... Но если начнутся вопросы, то я даже не знаю! Я не скажу, конечно, но они же по виду моему сразу поймут! Хоть бы Надя ничего не узнала...
До поры Надя и не знала, а вот Лида узнала, и даже больше, чем надо бы — общие знакомые у нее были с той самой любовницей Виталия. И это была та же самая женщина, с которой он встречался и раньше. То есть опять же не что-то одноразово-необязательное, а более серьезное. Уж почему с той женщиной не дошло ни до брака, ни до чего — неизвестно, но встречи продолжались и продолжались. И Лида как раз была склонна к тому, чтобы если не сестре «открыть глаза», то уж с самим изменником поговорить! Антонина Борисовна и Оля еле сдерживали ее, в надежде, что все как-нибудь утрясется.
— Та женщина, как я поняла, и сама замужем, так что ничего серьезного там быть не может, — говорила мать.
— Ну и гадюшник! — возмущалась Лидия. И в чем-то она была права, всем было неприятно осознавать, что творится в их семье. И жалко было Надю, жалко их с Виталием дочерей, старшая-то уже подросток, многое понимает! А ну как действительно все откроется?
Все и открылось — вскоре после того самого дня рождения Антонины Борисовны... Не кто-то из родни рассказал — сам Виталий признался, что много лет любит другую и теперь они собираются пожениться. И связь их продолжается много лет, то есть, у него, по сути, есть другая семья. Даже странно, что столько лет Надя с ее-то ревностью оставалась в неведении... Но еще странней было то, что виноватыми остались в первую очередь родственники!
— Тетя Тоня, ты знала?! — ворвалась она в дом Антонины Борисовны.
— О чем ты, Надя? — испугалась та.
— Ой, не надо! Ольга знала, мне сказали, и не говорите, что она вам не разболтала! Вы все знали и молчали, что Виталий продолжает встречаться с той... Как вы могли?!
— Прекрати истерику! Что мы могли? Мы не собирались в твои дела лезть, и не наша вина...
— Ваша, ваша! Да, в первый раз я его простила, потому что любила, жить не могла без него, но во второй раз... Да я бы развелась, у меня был бы шанс начать новую жизнь, замуж выйти! Нет, молчали, уговаривали, успокаивали, что я себя накручиваю...
Примерно с такими же претензиями она обратилась и к сестрам. С ними и вовсе не церемонилась, высказала все, что думает, и заявила, что знать их больше не желает... И ведь не ради красного словца так сказала: не заходила больше, на звонки не отвечала, случайно встретив на улице ― проходила мимо, не здороваясь.
— Дурная баба, — отрезала Лида. — С мужем развелась и с родными всякую связь разорвала, а из-за чего? И с чем осталась?
— Не знаю, как она там с Виталием своим, а ведь к нам-то вернется и стыдно же самой будет! — вздыхала Антонина Борисовна.
А Оля только плакала над судьбой сестры и не понимала, как же они-то должны были поступить? Она не знала, но ей уже было почему-то стыдно...
---
Автор: Филомена
---
Чиста река у истока
Это майское утро 1914 года в Сосновке – небольшой деревушке, затерявшейся на просторах Смоленской губернии – начиналось, как обычно. Едва только солнце показало из-за горизонта свою ярко-алую макушку, и первые оранжевые лучи брызнули на стрехи хат, как из больших, душных хлевов послышались громкие, добродушные женские крики и упругие звуки ударов первых струй молока о подойник.
На старой высокой липе, растущей в конце длинной улицы, заклекотал аист. В деревне начиналась привычная, ежедневная суета.
Медленно, со скрипом, отворилась рассохшаяся дверь одной из хат, и на двор, сонно зевая, вышла юная, невысокая, смуглая сероглазая девушка с каштановыми волосами, собранными в длинную, растрепавшуюся ото сна косу.
Мария протёрла заспанные глаза, нырнула в большой, душный хлев, не глядя, сунула руку в низенький и широкий деревянный ящик, в который неслись куры, и вытащила оттуда два ещё тёплых яйца. И, прежде чем сидевшая у коровы мать отвернулась от подойника, похитительница яиц исчезла, как привидение.
Наскоро позавтракав вчерашними оладьями, Рокотовы вышли во двор. Глава семьи, Степан, громко, отрывисто покрикивая, быстро запрягал старого, но ещё крепкого мерина по кличке Ворон. Прасковья, суетясь, вынесла из избы большую полотняную сумку с харчами.
Мать и дочь, подобрав длинные домотканые юбки, взгромоздились на телегу, и она, поскрипывая, неспешно выкатилась на улицу. Рокотовы ехали работать за деревню, на дальнее поле, на весь день.
Зло, нудно звенели бесчисленные надоедливые комары, и Прасковья, лениво отмахиваясь от них, любовалась дочерью. Мария была шестым ребёнком Рокотовых – шестым и единственным выжившим. Пятерых старших деток Бог дал – Бог взял…
Этой весной шестнадцатилетняя Маша неожиданно расцвела: ещё вчера она была нескладным подростком, озорницей, хохотуньей – а вот уже полная прелести юная девушка…
Пригревало всё сильнее. Когда Мария с родителями приехали на дальнее поле, там уже было много телег, и вовсю хлопотали люди. Степан неторопливо распряг Ворона, стреножил его и пустил пастись на опушке. Прасковья с дочерью повязали платки и взялись за лопаты и тяпки.
Поправляя тонкой рукой сползавший на брови платок, Мария украдкой бросила взгляд на высокого, худого, чуть сутуловатого темноволосого парнишку, работавшего на соседнем наделе, и тут же отвернулась. Петька Громов был на год старше Маши, и в детстве они, мягко говоря, не ладили.
За работой день пролетел незаметно – к вечеру тяпки с лопатами стали страшно тяжёлыми, а руки и ноги налились свинцовой усталостью.
С поля уже под вечер всех прогнал нудный, мелкий дождь.
Рокотовы ехали домой в лёгких майских сумерках. Дождь, наконец, кончился, налетели комары, и от них не было спасу. Впереди маячила подвода Громовых. Степан щёлкнул кнутом, и Ворон перешёл на ленивую рысь. Они въехали в небольшой лесок, отделявший дальние наделы от деревни, и почти догнали подводу Громовых, как вдруг у телеги на всём ходу отлетело правое заднее колесо.