Из смеха звонкого и из глухих рыданий
Созвучие вселенной создано.
Владимир Соловьёв
Коровин поставил на стол чашку со свежезаваренным чаем, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Он хотел так вот просто посидеть, ни о чём не думая, и погреться под ещё тёплым августовским солнцем. Коровин любил солнце. Он не любил жару, но в этих краях солнце в конце лета было уже совсем не горячим и лишь приятно пригревало, вызывая какие-то смутные воспоминания далёкого детства.
Но ни о чём не думать не получалось: мысли против воли крутились вокруг одного и того же. Иногда они ненадолго переключались на что-то лёгкое, ненавязчивое, но потом снова непременно возвращались к тому главному, что занимало теперь Коровина. Не думать об этом он не мог – хотя и думать здесь по большому счёту было не о чем. Да: ему, Андрею Коровину, здоровому и совсем ещё нестарому мужчине, оставалось жить на этом свете полтора года. Это был факт. И всему человечеству оставалось ровно столько же. Это тоже был факт: факт непреложный, установленный, доказанный. Даже коллективному разуму всего человечества не под силу было его опровергнуть и придумать, как продлить своё существование хотя бы на час. Тем более невозможно было что-то сделать в одиночку. И всё же мозг Коровина раз за разом по новой брался искать решение этой нерешаемой задачи: факт был настолько убийственным, что разум отказывался принимать его неопровержимость.
Как и все, Коровин не раз в жизни оказывался в непростых ситуациях. Обычно они угнетали его: он не любил, когда нарушался размеренный ход вещей, даже в мелочах. Но Коровину всегда становилось легче, как только он начинал размышлять над проблемой: процесс обдумывания давал надежду, пусть и не всегда оправданную, на благополучное разрешение трудностей. Сейчас, однако, раздумья не приносили облегчения, поскольку ни на шаг не приближали Коровина к решению. Коровину вдруг вспомнилась история из детства. Когда ему было 9 или 10 лет, родители подарили ему микрокомпьютер. Там можно было писать программы, и если что-то шло не так – выполнялось деление на ноль, переполнялась память или что-то в этом роде – компьютер выводил сообщение об ошибке. Оно представляло собой буквы «ERR» и код ошибки: например, «ERR4». Заглянув в инструкцию, можно было по коду определить, в чём же именно дело.
Андрей быстро освоился с подарком. Однажды он запустил очередную программу; компьютер поработал немного и вдруг выдал ошибку:
ERR!
Андрей достал инструкцию, открыл на нужной странице. Такого кода в списке не было, хотя он и так знал это: ошибки кодировались цифрами от 0 до 9. Перевёл глаза на экранчик. «ERR!». Снова на книжечку. Нет такого кода. На экранчик. «ERR!».
И тогда Андрею показалось, что достаточно внимательно посмотреть на это сообщение, как следует подумать, и он сможет понять, что это значит. Вечерело, и в полутьме Андрей, склонившись над старым круглым столом, пристально вглядывался в крошечный экранчик компьютера, буровил глазами надпись, как будто ещё немного, и этот восклицательный знак не выдержит его взгляда и превратится в единицу или пятёрку. Разумеется, он тогда ничего не придумал и ни на шаг не приблизился к решению загадки, но запомнилось это чувство уверенности: сейчас. Сейчас я обязательно всё пойму. Вот и теперь Коровин так же, уже бог знает который раз, всматривался в проблему, не зная, как сделать даже самый первый, самый маленький шажочек в её решении. Только ощущения уверенности больше не было.
Коровин всегда ощущал свою жизнь как приготовление к будущей, настоящей: словно он только учился жить, и пока писался лишь черновик, а время для чистовика придёт когда-то потом. И вот сейчас, сидя в кресле и подставив щёку спокойному доброму солнцу, он неожиданно осознал то, что пора было понять уже давно: не будет никакого «потом». Из тех сорока двух с половиной, что он проживёт на этом свете, сорок один уже позади. И всё, что было, – это и была его настоящая жизнь: она с самого начала писалась набело и почти вся уже написана, осталось лишь дописать одну небольшую главку.
От этого внезапного озарения Коровин сморщился и вжал голову в плечи – будто кто-то, стоявший за спиной, собирался его ударить. Он просидел так несколько минут; потом открыл глаза, сделал глоток из чашки и удивился тому, что чай успел заметно остыть. Коровин машинально скользнул взглядом по оконному стеклу, снова закрыл глаза, и тут же в мозгу начало пульсировать:
«Полтора года… полтора года… полтора года…»
Коровин почти физически ощущал эту пульсацию, словно внутри головы разместилась огромная резиновая груша, которая надувалась и давила изнутри на череп, потом сдувалась, и снова надувалась… Ему вспомнился вычитанный как-то афоризм Айзека Азимова: «Если врач скажет, что мне осталось жить пять минут, я не буду рвать на себе волосы. Просто я стану печатать на машинке немного быстрее.» Легко Азимову было так говорить! Ему ведь было для чего работать, кому оставить свои книги. А как бы он запел, если бы врач сказал, что всему человечеству осталось жить пять минут? Ну пусть не пять минут, какая разница: пусть день, месяц, год…
– Полтора, – прозвучало в голове: негромко, но так чётко, словно кто-то, находившийся в комнате, вслух произнёс эти слова.
Полтора года. Полтора года. Полтора года…
С кухни донёсся какой-то шорох. Коровин обрадовался, что что-то отвлекло его от раздумий. Он встал, снова хлебнул уже совсем холодного чаю и пошёл на кухню – посмотреть, что там происходит, а заодно и согреть чайник.
На кухне никого не оказалось, да и не могло: Коровин жил один последние 18 лет – с тех пор, как умерла мама. Источником шума оказался ветер, который утащил полосатую штору в раскрытое окно и весело трепал её, словно флаг какой-то неизвестной страны. Коровин вернул штору на место, поставил чайник и, пока вода закипала, поразбирал посудомоечную машину. Потом он вернулся в комнату, плеснул в чашку кипятку, и, уже опускаясь в кресло, сообразил, что надо было бы передвинуть его вслед за солнцем. Расположившись наконец, Коровин опять прикрыл глаза и, чтобы отвлечься от нерешаемой задачи, решил вспомнить, когда же всё это началось. Человек быстро привыкает ко всему – и к хорошему, и плохому. Вот и сейчас все давно уже свыклись со своей обречённостью; и казалось, так было всегда. Но ведь существовала же когда-то на Земле нормальная жизнь: с радостями и бедами, потерями и находками, с надеждами на будущее – которое тогда ещё было у людей.
Так когда же всё это началось?..
Коровин припомнил, что первая публикация в одном из журналов попалась ему на глаза лет пятнадцать назад. И хотя тема работы непосредственно примыкала к области его научных исследований, Коровин по диагонали пробежал статью, отложил в сторону и тут же забыл про неё. Во-первых, он тогда дописывал диссертацию и был страшно перегружен сопутствующими заботами. Во-вторых, статья была написана достаточно невнятно, а её выводы настолько не согласовывались с принятыми в то время в научном сообществе представлениями об устройстве Вселенной, что большого доверия не вызывали. Тем более, что даже при поверхностном чтении бросались в глаза явные огрехи методологии. Да и авторы работы не принадлежали к числу известных и авторитетных учёных-космологов.
Сейчас Коровин легко мог, не заглядывая в тут статью, изложить её содержание – причём гораздо более понятным образом, чем в своё время это сделали сами авторы. Оно сводилось к одному основному факту (и для чего им понадобилось размазывать это на добрых десять страниц?..): обобщив результаты огромного количества астрономических наблюдений за последние 20–25 лет и поставив самостоятельные довольно оригинальные эксперименты, «двое из ларца», как для себя окрестил авторов статьи Коровин, уточнили значение константы w, представляющей собой отношение давления и плотности тёмной энергии во Вселенной. У них получилось, что w меньше минус единицы: до того считалось, что это крайне маловероятно. Коровин хорошо понимал, что означает такой вывод: при w< –1 давление тёмной энергии приводило к расширению Вселенной со всё возрастающей скоростью. Отсюда следовало, что через какое-то время должна была нарушиться гравитационная связанность Вселенной – от большого к малому: сначала распались бы скопления галактик, затем наша галактика – Млечный Путь, а потом сила притяжения Солнца перестала бы удерживать планеты, и Земля отправилась бы в свой самостоятельный полёт. Ещё через небольшое время она разлетелась бы на части; наконец, всё продолжающееся расширение разрушило бы молекулы, а потом и атомы. Завершился бы этот процесс Большим разрывом: в тот момент, когда ускорение расширения достигло бы бесконечных значений, перестали бы существовать Вселенная, время, пространство, материя и сами физические законы. Возможно, этот Большой разрыв явился бы одновременно новым Большим взрывом, из которого родилась бы новая Вселенная; но никого из живущих сейчас на Земле это бы уже не интересовало.
Конечно, само по себе неравенство w <–1 ещё не означало скорой смерти человечества: в зависимости от точного значения w время T до Большого разрыва могло составлять как десятки лет, так и десятки миллионов. Ничего более определённого двое из ларца сказать не могли: погрешность экспериментальных данных давала большую неопределённость. Правда, по расчётам авторов получалось, что наиболее вероятны небольшие значения T – не больше нескольких сотен лет.
Коровин встал, прошёлся по комнате, посмотрел в окно, затем почему-то задержал взгляд на потолке и снова сел – но уже не в кресло, а на диванчик. Он стал вспоминать, что же было дальше. Сначала ничего – научное сообщество в целом восприняло эту работу примерно так же, как и сам Коровин: её не заметили. Следующие десять лет эта тема никем не поднималась. Количество цитирований публикации оставалось почти нулевым; про статью, казалось, позабыли даже те немногие, кто взял на себя труд внимательно изучить её. И вдруг… Несколько лет назад в журнале «Physical Review Letters» вышла краткая работа коллектива из Австралии, которая качественно подтверждала результаты двоих из ларца – но с существенным уточнением: новые эксперименты позволили авторам более точно определить значения w и T. Выходило, что ни о каких миллионах лет речи не идёт: верхняя граница T не превышает 200–250 лет, а наиболее вероятное значение ещё много меньше – в районе 20–50 лет.
В отличие от первой, эта работа привлекла большое внимание: серьёзный журнал, известные авторы… Сам Коровин, правда, был тогда в отпуске и статью не видел. Прошёл всего месяц, академическое сообщество ещё не успело отойти от шока, и в «Science» – ещё одна публикация, от немцев: педантично, обстоятельно, немного под другим углом, но по сути – о том же самом. И убийственный вывод: с 90-процентной вероятностью значение T лежит в промежутке от 10 до 25 лет. Эту работу Коровин читал. Было это… он нахмурился, припоминая, какой же это был год. Лет пять назад? Или шесть? Кажется, всё-таки пять. Точно: ровно пять лет назад, в конце августа. Коровин как раз собирался ехать в институт, обсудить с коллегами планы на новый учебный год. И тут попалась эта статья. Он стал читать, и вдруг его как током ударило: он вспомнил про двоих из ларца. Коровин начал лихорадочно разыскивать их статью. Нашёл, хотя и не сразу; прочитал. Да, всё верно: ещё десять лет назад два малоизвестных автора смогли довольно точно предсказать то, что окончательно подтвердилось только сейчас. Коровин хорошо запомнил, что в тот момент их проницательность потрясла его сильнее, чем сама неизбежность Большого разрыва…
Потом были ещё статьи. Оценки разнились: в каких-то публикациях T оценивалось величиной 5–10 лет, в каких-то – 30–50. Но принципиально это уже ничего не меняло: было ясно, что в любом случае дни человечества сочтены. В ноябре на конференции по астрофизике в Рио-де-Жанейро группа из Индии сделала доклад, на котором были озвучены примерно такие же цифры. Он стал первым публичным обсуждением проблемы в научном сообществе. Оно носило не конструктивный характер – по существу доклада толком возражать было нечего – а скорее эмоциональный. С профессором Ирэн Снейл так и вовсе случилась истерика. «Вы понимаете, что своим выступлением сейчас подписываете приговор всему человечеству?» – кричала она авторам. Потом просто разрыдалась, и её увели коллеги.
Через несколько дней о предстоящем Большом разрыве знал весь мир. Это событие мгновенно стало самой обсуждаемой темой, затмив все военные конфликты, политические кризисы и новости спорта и культуры, вместе взятые. Люди отреагировали на новость очень по-разному. Многие, разумеется, просто не поверили в силу присущего им общего недоверия к средствам массовой информации – тем более, что информация о предстоящем «конце света» не находила никакого наглядного подтверждения, которое основывалось бы на собственном опыте: солнце светило так же ярко, как и пять, десять или двадцать лет назад; точно так же бежали по небу облака, искрилась вода в реках и озёрах, набегали волны на берег… Отчего же всё это должно было вскоре исчезнуть? У многих отрицание явилось защитной реакцией психики; даже некоторые астрофизики – умнейшие люди и прекрасные специалисты в своей области – отказывались верить в вердикт, вынесенный их коллегами. Хотя они-то не могли не понимать его правильность.
Нашлись и те, кто не только поверил новостям о Большом разрыве, но и воспринял их с большой радостью. Проповедники различных сект торжествовали: наконец-то их предсказания конца света получили строгое научное подтверждение! Правда, наука не могла назвать точную дату, но с этим сектанты всегда справлялись сами. Как обычно, прогнозы баловали разнообразием: почти для любой клетки календаря можно было найти тех, кто назначал последний день человечества именно на эту дату.
Хуже всего пришлось тем, кто поверил в Большой разрыв и не ударился в сектантство. Они переживали свалившееся на человечество беду очень по-разному. Кто-то поступал совсем странно: уезжал куда-то подальше, на край света, или начинал строить глубокие подземные бункеры – словно речь шла не о Большом разрыве, а о ядерной войне. Впрочем, если первый вариант действий был совсем бессмысленным, то бункер, оснащённый запасами еды, воды и энергии, действительно мог продлить своим обитателям жизнь на несколько месяцев. После того, как Земля оторвалась бы от Солнца, её атмосфера начала бы стремительно остывать, очень быстро став непригодной для жизни. В бункере же можно было некоторое время сохранять привычный температурный режим. Но было одно «но»: между тем, как Земля сойдёт со своей орбиты, и тем, как она вместе с самыми глубокими бункерами и их обитателями распадётся на отдельные молекулы, должно было пройти всего около двух месяцев.
Сильно увеличилось число самоубийств. Зимой покончил с собой Евгений Чащин. Последний раз Коровин видел его за два дня до смерти и не заметил никаких перемен: Женя был как обычно весел, шумен, травил свои обычные шуточки-прибауточки… Этот высокий сильный умный человек всегда был центром внимания. Коровин ни разу не видел его в плохом расположении духа: Евгений неизменно улыбался, шутил, громко рассказывал хорошие анекдоты… Казалось, у него не бывает неприятностей. Конечно, они случались, как и у всех; но Чащин никогда не огорчался трудностям, даже самым серьёзным. Он воспринимал их не как помехи, а как вызовы, а всю жизнь – как некоторую непрерывную игру с судьбой: игру, в которой невозможно всё время побеждать – слишком уж серьёзный соперник – но в которой важнее не результат, а сам процесс. И он получал удовольствие от этого процесса в полной мере: он любил свои победы и поражения, любил жизнь со всеми её взлётами и падениями, достоинствами и несовершенствами. Тем более, что побед, взлётов и достоинств было всё-таки больше.
Чащин не написал никому писем, не оставил записки. И Коровин, как ему казалось, понимал – почему. Евгению хватило душевных сил признаться самому себе, что большая игра, которая для него была синонимом всей жизни, проиграна. Ему хватило воли вовремя сдаться, как шахматисту в безнадёжной партии. Но сил объяснять это другим у него уже не оставалось.
***
Коровин шёл в институт. Обычно он работал дома и приезжал лишь раз в неделю, чтобы провести семинары у студентов. Вдобавок к этому раз или два в месяц он встречался с коллегами: обсудить, как идёт работа над их совместной статьёй. Сегодня он ехал на работу как раз за этим.
Был конец сентября. Уже неделю стояли тёплые солнечные дни. На аллее вдоль проспекта росли какие-то необычные, редкие для этих мест деревья со светлой гладкой корой, и Коровин вдруг заметил, какие у них красивые красные листья. Он даже остановился от изумления: никогда в жизни он не обращал на них внимания. Двадцать с лишним лет он ходил в институт этой дорогой: пять лет студентом, потом пятнадцать – сотрудником кафедры, на которую вернулся после защиты диссертации. И наверное, каждый сентябрь эти деревья украшались таким ярким осенним нарядом. А он не замечал!
Мимо шли люди. Коровин не видел ничего вокруг: только красивые глянцевые листья гранатового цвета. Они искрились на солнце и трепетали на ветру, заставляя Коровина отворачиваться, когда солнечный лучик попадал ему в глаза. Старушка с поношенной сумкой, недовольная тем, что Коровин встал посреди дороги, проворчала что-то неразборчивое. Коровин спохватился и отошёл на край тротуара, поближе к дереву. Он подумал о том, сколько таких вот красных листьев он пропустил в жизни, погладил дрожащий листочек, постоял немного и медленно пошёл дальше. Отойдя немного, он оглянулся. Веточки раскачивались: дерево словно махало Коровину вслед.
На кафедру Коровин пришёл почти за полчаса до назначенного времени: он привык всё делать не спеша, с запасом. В комнате оказалась только Аня. Коровин огорчился: в последнее время он не очень любил общаться с Аней и неуютно себя чувствовал, когда случалось оставаться с ней наедине. А ведь когда-то он восхищался ей. И не только он: когда Аня только появилась на кафедре, ещё студенткой-старшекурсницей, она вызывала неизменный восторг практически у всей мужской половины коллектива. Красивая, уверенная в себе, общительная, остроумная… Коровин даже пытался немного поухаживать за ней, хотя из этого ничего толком не вышло. Впрочем, у него вообще не очень складывалось с девушками. А потом…
Потом Аня стала другой. Произошло это четыре или пять лет назад – как раз примерно тогда, когда появились новости о Большом разрыве. Её как будто подменили: она перестала понимать шутки, стала весьма примитивно мыслить – а ведь Коровин помнил, какой восторг когда-то вызывала у него нетривиальность её суждений. Куда-то улетучилась и всегдашняя её общительность. Она даже и одевалась теперь совсем по-другому. Той задорной и остроумной Ани больше не было, и Коровин иногда начинал сомневаться: а существовала ли она когда-нибудь, или он сам нарисовал её в своём воображении?
– Здравствуйте, Андрей, – мрачно сказала Аня.
– Здравствуйте, – ответил Коровин. – Что нового слышно на кафедре?
– Ничего.
– В нынешнее время отсутствие новостей – уже хорошая новость, – дежурно пошутил Коровин. Раньше Аня обязательно бы ответила что-нибудь небанальное и рассмеялась, но теперь она лишь непонимающе уставилась на Коровина. Он мысленно обругал себя, пробормотал что-то невнятное и быстро вышел из комнаты.
Когда он вернулся, Ани не было. Зато пришёл Арсений: круглолицый, с оттопыренными ушами, которые придавали его лицу какое-то детское выражение. Коровин обрадовался этой замене. На Арсении была нарядная тенниска, почти в обтяжку сидящая на его крепком теле. Он приветливо поздоровался и перебросился парой фраз с Коровиным. Через несколько минут пришёл и Лопатин. Сев втроём за небольшой круглый стол, стоявший в глубине комнаты, коллеги начали разговор. Пока они обсуждали свою статью, на кафедру подтянулись ещё несколько человек. Первым вернулся с лекции профессор Андреев в неизменном сером костюме и галстуке: сколько Коровин помнил, он всегда так одевался – даже в самую ужасную летнюю жару, когда другого одна мысль о том, что надо надеть пиджак, привела бы в ужас. Лишь по особо торжественным случаям Андреев сменял этот костюм на другой, чёрный. Андреева любили и уважали и студенты, посещавшие его лекции (когда-то одним из них был и сам Коровин), и коллеги. Андреев как к равным относился ко всем, включая и самых молодых сотрудников кафедры, и студентов: со всеми неизменно был на «Вы», со всеми здоровался за руку. Несмотря на возраст, Андреев живо интересовался и техническими новинками, и всем, что происходило в мире. И вообще он был какой-то удивительно живой.
К тому моменту, как коллеги закончили своё обсуждение, в комнате собрались уже человек семь или восемь. У Лопатина были какие-то ещё дела, и он, попрощавшись, убежал. Коровин тоже хотел уйти, но его внимание привлёк завязавшийся спор. И он решил остаться: налил себе чаю и сел в углу. Раньше Коровин избегал разговоров, не связанных с обсуждением рабочих вопросов: ему всегда было как-то неуютно в компании. Обществу товарищей он предпочитал одиночество, которое его совсем не тяготило. Но в последнее время Коровин полюбил присутствовать при этих дружеских беседах, хотя сам в них практически не участвовал: они позволяли хотя бы на какое-то время отвлечься от тягостных мыслей. Даже если говорили про Большой разрыв – а такое бывало нередко – всё равно это не угнетало Коровина так, как бесплодные раздумья о нём в пустой квартире…
В этот раз дискуссия снова коснулась Большого разрыва, а точнее – того, меняет ли скорый конец человечества ответ на вечный вопрос, для чего живёт человек: на кафедре не любили размениваться по мелочам, предпочитая обсуждать подобные глобальные проблемы. Тема была, разумеется, неисчерпаемой: она поднималась не первый и не второй раз и всё равно давала пищу для дискуссий, которые никогда не приводили их участников к согласию. Как обычно, спорщики разделились на два основных лагеря: в первом, к которому молчаливо принадлежал и сам Коровин, считали, что основной смысл жизни человека – в его вкладе в развитие цивилизации, в том, что он оставит после себя. И получалось так, что этот смысл потерян: оставлять некому. Эту партию сегодня представлял Андреев.
Во втором лагере на первый взгляд мыслили попроще. Его позицию довольно ясно выразила Марина, аспирантка Лопатина:
– А почему нужно обязательно стремиться что-то оставить после себя? Если я буду жить ради будущих поколений, а эти будущие поколения тоже будут жить ради будущих, и так далее, то получается, мы все… как будто роботы на конвейере, что ли? Каждый, как механизм на фабрике, вносит свой вклад во что-то общее, в какую-то конечную цель. Только на фабрике я вижу эту цель: это продукт, который сходит с конвейера. А здесь её нет: только какая-то бесконечная цепочка. И какой смысл во всём этом? Я вот считаю, что не нужно усложнять: надо просто жить в своё удовольствие. Заниматься любимым делом, общаться с друзьями…
– И всё же эта цель существует, – улыбнулся Андреев. – Эта цель – поддержание непрерывного процесса познания мира.
– Василий Васильевич, – перебила Марина, – по-моему, мы друг друга не понимаем. Я говорю, что мы имеем бесконечный процесс без конкретной конечной цели, а Вы отвечаете, что само поддержание этого процесса и есть цель.
– А почему нет, если поддержание этого процесса идёт на благо человечеству? – поднял брови Андреев. – Так что это никакая не самоцель: этот процесс – кстати, Вы правы, он бесконечный – осуществляется не ради процесса, не ради самого себя, а ради человека. Кстати, когда Вы говорите о жизни ради будущих поколений, это не совсем верно. Ведь накапливая знание, мы заботимся не только о тех, кто воспользуется им в будущем, но и о себе. И может быть, именно о себе в первую очередь. Обратите внимание, как выгодно распространяются идеи по сравнению с материальными ценностями! Если я съем яблоко, Вам оно уже не достанется. А если мне придёт в голову какая-то идея, то воспользоваться ей сможете и Вы, и я, и наши дети. Если, конечно, я ей поделюсь с общественностью. Да и внукам что-то перепадёт.
Марина подавилась смешком.
– И заметьте, я не говорил, что мы не имеем права на простые земные удовольствия, – продолжил профессор, – и тем более на занятие любимыми делами. Что мы должны становиться подвижниками, аскетами, монахами, если угодно. У нас, слава богу, восьмичасовой рабочий день. А в сутках двадцать четыре часа. Так что для земных наслаждений остаётся целых шестнадцать.
– Есть в ваших словах что-то противоречивое, Василий Васильевич, – заметил Арсений.
– Это что же? – встрепенулся профессор.
– Марина права, у вас всё как-то слишком механистично получается. Чтобы что-то оставить после себя, нужно заниматься творческой работой, так?
– Совсем не обязательно, – протянул из своего угла Виктор Пирогов, – каменщик, который возводил Софийский собор в Новгороде, разве занимался творческим трудом? А собор стоит: уже почти тысячу лет.
В подобных дискуссиях Виктор традиционно исполнял роль, похожую на «адвоката дьявола»: он никогда подробно не высказывал собственного мнения, но периодически задавал довольно глубокие вопросы или отпускал критические замечания по существу. Они приблизительно равномерно адресовывались представителям всех точек зрения, так что никто никогда не мог толком понять, какой позиции придерживается сам Виктор.
Арсений отмахнулся:
– Виктор, подожди! Это другое. Дай сказать. А творчеством разве можно заниматься по расписанию? Его не измерить восьмичасовой меркой.
– Ну Вы же понимаете, что я имел в виду, – снисходительно парировал Андреев.
– Ну может быть. Но для чего вообще это противопоставление? Что, разве нельзя жить ради будущего и одновременно в своё удовольствие? Мы вот занимаемся наукой и кажется, никто из нас не делает это из-под палки.
– Скажи это студентам в пору сдачи курсовых, – негромко предложила Марина.
Все засмеялись, даже Аня.
– Да я серьёзно! Выходит, занимаясь любимым творческим делом, мы одновременно и доставляем себе удовольствие, и что-то оставляем для будущего.
– Ты нам льстишь, – вздёрнула голову Марина, – уж мне-то точно. Арсений, ты правда думаешь, что мои труды, – она выделила это слово язвительной интонацией, – останутся для будущего и будут кому-то нужны через сто… да хотя бы через пятьдесят лет? Вернее говоря, были бы нужны, если не сам знаешь, что. Они и сейчас-то…
– Меня совершенно не смутил твой вопрос, – улыбнулся Арсений, – да, думаю.
– Серьёзно?
– Да.
– Но из ста научных работников дай бог один действительно творит для вечности!
– Из тысячи, – подал голос Виктор.
– Спасибо, Витя. Тем более. Ты думаешь, что именно я – этот один?
– Может, и нет.
– Что значит «может»? У тебя есть какие-то сомнения?..
– Да я не про то, – торопливо заговорил Арсений. – Да, да, вы правы, один из тысячи. Но этот один из тысячи не начинает с чистого листа. Его работы основываются на всём том, что было сделано до него. А то, что было сделано – это суммарный труд остальных девятисот девяноста девяти, каким бы скромным ни был их вклад. Пусть этот один построит величественное здание новой науки, даже дворец – но в фундаменте, на котором он его возведёт, будет и уложенный мной кирпичик!
На какое-то время установилась тишина. Марина смотрела на Арсения, иронично улыбаясь: она тепло относилась к нему, но её очень забавлял присущий его речам пафос. Арсений перехватил её взгляд и покраснел.
– Коллеги, мне кажется, мы немного уклонились от темы, – неожиданно проговорил Коровин, сам больше других удивившись тому, что слышит свой голос, – а хочется всё-таки вернуться к тому, с чего начали. Марина, вот ты сказала, что главное – просто жить в своё удовольствие. Но ведь это дело нехитрое: это, кажется, умеют и животные. И чем тогда человек отличается от…
Все смотрели на Коровина. Он волновался, он подбирал слова медленно, с трудом, и так и не закончил: воспользовавшись очередной паузой, Виктор выпрямился, как-то хищно подался вперёд и вдруг почти закричал, ни на кого не смотря:
– Жить в своё удовольствие и знать, что через полтора года… Я тебя верно понял, Марина?
– Да, знать! Ну и что? А что ты предлагаешь?? Всем повеситься прямо сейчас??? Пока-то мы все есть! Вот слушайте. У меня был кот. Он болел, мы его возили к ветеринару. Тот сказал, что вылечить его нельзя, можно только облегчить его существование. И мы каждый день давали ему лекарства. Мы знали, что он умрёт, понимаете? И всё равно возились с ним. Таблетки, уколы… – голос Марины дрогнул.
– Вы знали, да кот не знал, – мрачно проговорил Виктор.
Все снова замолчали. Потом Арсений заметил:
– Вообще, конечно, сказочное невезение: ну сколько существует Вселенная? А нас угораздило жить в последние годы её существования!
– Ну так это вариация на тему антропного принципа, – пояснил Виктор. Все заулыбались: этот принцип был любимой темой Виктора. По аналогии с известным законом Годвина на кафедре даже существовал шуточный «закон Пирогова»: с увеличением продолжительности дискуссии вероятность того, что Виктор Пирогов упомянет в ней антропный принцип, стремится к единице. Не обращая внимания на улыбки, Виктор продолжил:
– Мы же не могли жить миллиард лет назад. Ну то есть могли, но были бы какими-нибудь амёбами: разумная жизнь на Земле тогда ещё не появилась. Не знаю, как тебя, а лично меня бы такой вариант не устроил. Так что надо выбирать лишь из отрезка времени, в течение которого на Земле живёт хомо сапиенс. А он сравнительно короткий.
Марина, успев успокоиться, подхватила новое обсуждение:
– Ну как короткий. Миллион лет!
– Да какой миллион! – удивился Арсений. – Тысяч сорок, кажется.
Виктор откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и дал справку:
– Вы оба одинаково близки к истине, если считать в среднегеометрическом смысле: по последним сведениям, около двухсот тысяч лет.
– Всё равно: выбрать на отрезке в двести тысяч лет промежуток, равный продолжительности человеческой жизни, – и попасть в самый конец этого отрезка. Соответствующая вероятность составляет… несколько десятитысячных! – Арсений сам был удивлён результатом своего расчёта.
Коровина поразила эта мысль. Он снова собрался что-то сказать, но его опередил Виктор:
– По крайней мере, утешает то, что здесь достаточно интересно. Я бы не хотел жить в каменном веке: ночевать в пещере, охотиться на мамонтов с копьём. Ни машин, ни интернета. Средневековье мне тоже как-то не по душе, особенно раннее. А вам, уважаемые коллеги?
– Могу предложить вам ещё одно утешение, – грустно усмехнулся Андреев, – с обретением знания о Большом разрыве человечество шагнуло на принципиально новую ступень развития. Может быть, впервые с тех пор, как человек перестал быть обезьяной.
– В каком смысле? – спросил Виктор.
– Сейчас объясню.
Василий Васильевич встал, прошёлся по комнате. Все ждали. Коровин, Арсений и Аня смотрели на него. Марина разглядывала точки на оконном стекле. Виктор, как обычно, сидел, ни на кого и ни на что не глядя. Рядом с ним примостился, теребя свою шевелюру, Петя – самый юный среди собравшихся: он только следующим летом должен был защищать диплом.
Открылась дверь, и вошёл Николай Рыжов: худой, высокий, элегантный. Он поздоровался со всеми, и Андреев продолжил:
– Человек, в отличие от животного, знает, что смертен. Конечно, многие предпочли бы не знать: фраза «во многих знаниях многая печаль» подходит сюда как нельзя лучше. Но, как бы то ни было, именно это знание во многом и отличает человека от животного. Какие мысли оно вызывает к жизни, какие философские и нравственные проблемы ставит перед нами…
– Кажется, человека от животного отличает всё-таки не это, – возразил Арсений.
Коровин обрадовался: разговор наконец вернулся к тому, что было ему сейчас интереснее всего.
– А что же? – удивился Андреев. – Впрочем, я догадываюсь, что Вы скажете. Вы скажете про труд, который сделал обезьяну человеком. Но пчёлы и муравьи умеют трудиться так, как человеку и не снилось; однако пчёлы – не люди.
– Мораль.
Василий Васильевич задумался. «Арсений победил», – подумалось Коровину. Но на выручку профессору пришёл Николай:
– У некоторых животных тоже есть мораль. У обезьян, слонов. А у некоторых людей её, кстати, совершенно нет. Более того: у них есть, как бы это сказать, антимораль. Только человек мучает человека ради собственного удовольствия! Однако это не мешает тем, кто так поступает, называться людьми. По крайней мере, с биологической точки зрения.
– Сознание, – вступила в разговор Аня.
– В каком смысле… – начал было Виктор, но махнул рукой и не стал договаривать.
– Последние научные данные свидетельствуют о том, что, вероятнее всего, у некоторых животных оно есть. Хотя и не в столь развитой форме, как у человека.
– Да откуда? Человек знает и понимает, что умрёт, а животные нет. И где тогда их сознание?
– Это не сознание, а просто знание, – перебил Арсений, – животные тоже много чего знают.
– Знать – это знать, – парировал Николай. А вот по-ни-мать, что когда-то тебя не станет – и что это не просто процесс превращения вещества – нет, что тебя как личности не будет – думать над этим, испытывать по этому поводу какие-то эмоции, пытаться с учётом этого факта осмыслить себя и своё место в этом мире – это, простите, без сознания не получится.
Он говорил громко, уверенно, и в его интонациях проскальзывал тот лёгкий оттенок самолюбования, который бывает присущ умным успешным людям, знающим себе цену и любящим напоминать об этой цене другим.
– Тогда нужно определить, что такое вообще сознание.
– Ребята, да вы о чём вообще? «Что такое сознание?» Если бы это было так просто! Биологи и психологи много лет исследуют, спорят и не могут прийти к согласию, а мы, дилетанты, сейчас за чаем всё решим! Может, всё-таки займёмся тем, в чём мы хорошо разбираемся? – вдруг взорвалась Марина.
– Ты про астрофизику? Так мы только ей и занимаемся. Надо же иногда и передохнуть немного, – возразил Виктор. – А вот насчёт чая неплохая мысль. Мариночка, посмотри, пожалуйста: там в чайнике ещё что-то осталось?..
– Василий Васильевич, – вспомнил Арсений, – так что Вы имели в виду, когда говорили, что человек шагнул на новую ступень развития?
– Сейчас, сейчас. С чего я начал?.. А, вспомнил. С того, что человек знает, что смертен, в отличие от животных. Обретя это знание, он словно шагнул на ступеньку вверх. Всё остальное развитие человечества, получение им новых знаний, открытия, изобретения – это всё мелочи, топтание по этой ступеньке. Даже паровая машина и атомная бомба. Но до недавних пор каждый человек знал только лишь то, что когда-нибудь умрёт и он сам, и любой другой человек; а вот о судьбе всего человечества как биологического вида ничего такого известно не было. А теперь – известно. Это – вторая ступенька.
– Браво, Василий Васильевич, – мрачно похвалил профессора Виктор, демонстративно похлопав в ладоши, – остался только один вопрос: что нам, стоя на второй ступеньке, с этим знанием делать, когда существование человечества стало бессмысленным?
– Почему бессмысленным? – живо возразил Николай. – По-моему, ровно наоборот. Раньше человек не знал, в чём смысл жизни и в том, что будет с тем, что он сделал при жизни, после его смерти. А теперь становится понятно, что никакого большого смысла в общем-то и нет: живи в своё удовольствие, наслаждайся жизнью, солнечным светом, пока они есть, и не думай о том, как бы побольше оставить грядущим поколениям. Их не будет. Что ни сделаешь – то и хорошо, никакого сложного морального выбора. Ну разве не прекрасно?
– Так про это уже сказала Марина. Мы ровно с этого и начали.
– Я не слышал. Я же только что пришёл. И что вы ей ответили?
– Подождите. Можно, я скажу? – вмешался Петя. – Я считаю, что смысл жизни в том, чтобы быть хорошим человеком.
Кто-то засмеялся.
– Я серьёзно. Да, я считаю, что самое главное в жизни – в том, чтобы быть хорошим человеком. Порядочным. Если ты не написал книгу, не построил дом – ничего страшного. Другие напишут и построят. Мне мама говорила в детстве: «хороший человек – это не профессия». Конечно, она права; но на самом деле это даже больше, чем профессия. Мы все живём в социуме. И своей порядочностью ты создаёшь что-то типа питательной среды, которая влияет на других людей. То, кем станет человек, зависит от его окружения.
«Молодец, Петя», – подумал Коровин.
– Мы сейчас опять возвращаемся к морали. Мы же про неё уже тоже говорили. Вам не кажется, что наш разговор начинает ходить кругами?
Николай возразил:
– Во-первых, мы про неё говорили совсем в другом контексте. Во-вторых, и в этом другом контексте мы про неё толком не поговорили. А зря: здесь есть, над чем подумать. Считается, что мораль положительным образом отличает человека от животного, так? А я вот сейчас подумал: а не наоборот ли? Ведь когда мы вводим такие категории, как хороший человек и порядочность, то тем самым подразумеваем…
– Что такое «хороший человек»? – перебил Виктор.
– Неважно. Какой бы смысл мы в это сейчас ни вкладывали.
– В каком смысле «неважно»? Если ты используешь термин, будь добр объяснить его. По крайней мере, если оппонент тебя просит.
– Ну подожди, дай я закончу. Важно, что раз есть хорошие и порядочные…
– Что такое «хорошие»? – снова перебил Виктор.
Николай сердито зыркнул на него:
– … то есть и плохие, и непорядочные. А вот среди животных их нет. «Какой подлый волк». Не смешно от такой фразы? И кто же тогда лучше: люди или животные?
– А какой же он, если постоянно у меня овец из загона таскает? Конечно, подлый, – засмеялся Андреев.
Коровину захотелось продолжить спор, сказать, что человека отличает от животных культура, творчество, тяга к познанию. Но пока он обдумывал, как лучше сформулировать мысль, разговор сам собой затих. Вскипел принесённый Мариной чайник, коллеги стали наливать себе чай и кофе, обмениваясь какими-то неважными репликами. И возобновлять беседу было уже неуместно. Коровину вдруг стало неуютно, словно их разговор был костром, у которого он грелся звёздной осенней ночью: огонь потух, и сразу стало холодно и страшно. Коровин почти физически ощущал этот холод: ещё немного – и он начал бы дрожать. Захотелось, как в детстве, залезть с головой под одеяло и позвать маму; но не было ни мамы, ни одеяла. Коровин выскользнул в коридор, прислонился лбом к стене и долго так стоял. Потом опомнился, выпрямился, огляделся. Рядом никого не было. Коровин прошёл коридором до лестницы и спустился на два этажа. Он сел на скамейку под стендом какой-то кафедры и долго сидел так один и слушал, как барабанит дождь по жестяному карнизу за окном. Потом отправился домой.
На улице было тепло, и Коровин не стал застёгивать куртку. Дождь ещё шёл, но уже такой редкий, меленький, что он не мог ничего намочить и только приятно освежал грудь. Коровин не спешил. Он ступал по мокрому тротуару, обходил лужи, в которых рассыпáлись оранжевыми блёстками отражения фонарей, и вдыхал сырой плотный осенний воздух. Тот пах прелой листвой и почему-то ещё железной дорогой, хотя никакой дороги рядом не было; и хотелось дышать им ещё и ещё, и Коровин дышал, и всё не мог надышаться. Он совершенно забыл об этом чувстве холода, которое сегодня испытал, он забыл о Большом разрыве, и ему сейчас было удивительно хорошо и спокойно.
У подъезда под фонарём серенький голубь клевал кусочки хлеба на краю лужи.
– Подкрепляешься, приятель? – дружелюбно осведомился Коровин.
Голубь ничего не ответил и с достоинством зашагал в сторону, быстро переступая своими мясистыми красными лапками и делая вид, что не обращает на Коровина никакого внимания.
– Ну-ну, – сказал Коровин и шагнул к подъезду.
***
– Поздравляю, Аркадий Борисович! Вы снова выиграли! – раздался слева голос.
Строев вздрогнул, повернулся и непонимающе уставился на Виталия своими синими стариковскими глазами. Тот стоял, неестественно согнувшись; на его лице застыла какая-то непонятная улыбка. Строеву стало неприятно. Увидев, что он не может сообразить, о чём речь, Виталий перестал улыбаться, выпрямился и поспешил пояснить:
– Вы снова выиграли. Моей вселенной осталось существовать полтора года.
– Погодите… как это… чёрт… так быстро? Мы же всего час назад запустили моделирование…
– Часа хватило. Я выбрал не слишком удачные значения констант.
– И сколько же… эм… прожил ваш мир?
– Пятнадцать миллиардов лет. Даже меньше.
– А ведь я предупреждал Вас, молодой человек, что эти смелые эксперименты с постоянной Планка до добра не доведут, – назидательно, но как-то очень по-доброму произнёс Строев. – Ну, что же делать. А мой мир там как поживает?
– Ваш пока в полном порядке, – улыбнулся Виталий. Мне кажется, протянет ещё столько же. Но знаете, в чём-то я всё-таки обставил Вас.
– Ну?..
– В моей вселенной раньше зародилась жизнь! – торжественно объявил Виталий.
– Всё правильно. Так и должно быть. Мы, старики, долго запрягаем, да зато потом быстро едем.
Виталий и Строев посмотрели друг другу в глаза и рассмеялись.
– Ну, пойдёмте, посмотрим на динамику систем, – предложил Строев.
Они сели за компьютер. Строев несколько раз моргнул и рассеянно начал похлопывать себя по карманам:
– Погодите… А где же мои… куда я их мог… чёрт, ничего не помню. Вот голова стала…
Виталий оглянулся.
– Вы их на том столе оставили. Я сейчас.
– Спасибо.
Виталий принёс очки, сел, и коллеги стали смотреть графики и диаграммы. Строеву было интересно: он задавал много вопросов, удивлялся, хмурился, когда чего-то не мог понять, и радовался почти как ребёнок, когда наконец понимал. Наконец он удовлетворил своё любопытство. Наступила тишина. Строев о чём-то думал, Виталий смотрел между монитором и Строевым и боковым зрением видел родинку на левом ухе Аркадия Борисовича и его редкие растрепавшиеся волосы.
– Погодите, – вдруг спохватился Строев, – а Вы же говорили, у вас теперь есть визуализация.
– Конечно. Разве ребята Вам ещё не показывали?
– Нет. Когда мне было…
– Но ведь она работает уже недели две или три.
– Я же только вчера вернулся из Новосибирска, – напомнил Строев. – А до этого болел. Что-то часто стал. Возраст…
– Действительно. – смутился Виталий. – Так я Вам сейчас всё покажу. Я возьму свою вселенную, не возражаете? В Вашей не так интересно…
Строев развёл руками:
– Как скажете.
Виталий запустил визуализацию. Это был фильм, полностью, от начала и до конца синтезированный компьютером и рассказывающий о жизни никогда не существовавшего в действительности мира: этим миром была вселенная Виталия, только что рождённая здесь, в этой лаборатории, в процессорах самой мощной её вычислительной машины. Небольшие не связанные друг с другом кусочки, минута–полторы каждый, следовали один за одним. В первом из них Строев с Виталием увидели какие-то мрачные каменистые пейзажи. Камера перемещалась по непонятной причудливой траектории, меняла угол обзора, то заглядывая в узкие тёмные расщелины, то поднимаясь высоко вверх, словно пытаясь что-то отыскать среди этих бесконечных скал и валунов.
– Десять миллиардов лет после Большого взрыва, – пояснил Виталий.
– А чем нам должен быть интересен этот пейзаж? – спросил Строев.
– Программа сама выбирает для показа наиболее интересную планету. То есть – одну из тех, на которых впоследствии зародится жизнь. Собственно, тут, кажется, уже есть какая-то жизнь, но пока в простейших формах. Так что мы её не увидим.
– Как Вы это поняли?
– А когда графики смотрели. У нас же есть отдельный биохимический блок, который… Помните, я там вкладки переключал? Ну там, где такие цветные гистограммы. Я сейчас открою.
– Погодите. Не надо. Я верю. Есть жизнь, и хорошо.
Фрагмент сменился другим. «Тринадцать с половиной миллиардов», – шепнул Виталий. На нём наличие жизни было очевидно без всяких графиков: диковинные красно-зелёные деревья, похожие на какую-то гигантскую траву, тянулись к ярко-синему небу, слегка покачиваясь на ветру. Между ними порхали стрекозы с голубыми и жёлтыми брюшками и бежевыми крыльями. Невысоко над горизонтом висело огромное красное солнце. В отличие от первого фрагмента, здесь камера никуда не двигалась, спокойно обозревая пейзаж с одной точки. Разглядывая стоявшее ближе всего дерево, Строев заметил какое-то шевеление в нижней части экрана. Приглядевшись, он увидел в красноватой траве несколько тёмно-зелёных животных: они очень походили на обычных ящериц, но всё-таки чем-то неуловимым отличались от них, и Строев никак не мог понять, чем именно. Ящерки забавно суетились, доставая и пряча свои длинные коричневые язычки. Эти животные были совсем небольшими, раза в три меньше стрекоз, и Строев огорчился тому, что не может определить размеры этих существ: то ли это стрекозы такие гигантские, то ли ящерицы такие крохотные.
– Жаль, что здесь нет масштаба, – сказал Строев.
Кусочки фильма продолжали сменять друг друга. Начались фрагменты с людьми. Строев почувствовал безотчётную тревогу, словно он смотрел фильм ужасов, в котором приближалась развязка. На экране показался очередной фрагмент: Строев с Виталием увидели большой скромно убранный зал, наполненный людьми, в центре которого неподвижно лежал Чащин. Сначала камера показала зал с высоты птичьего полёта, потом приблизилась и крупным планом выхватила неживое белое лицо Евгения. Потом снова отодвинулась назад, и тут же фрагмент сменился другим: обескураженный Коровин, гладящий красный осенний листочек. И снова: сначала вид издали, потом, приблизившись, – лицо Коровина, красноречиво выражающее охватившие его чувства. Строев вдруг заметил в углу монитора чёрный титр: «–1,5». Он вспомнил, что говорил Виталий, и догадался: это – время, оставшееся всем этим людям до конца.
И тут фильм кончился. Строев несколько раз моргнул, медленно повернулся к Виталию и пожал ему руку:
– Потрясающе. Как вы это сделали?
– Нейронная сеть, – улыбнулся тот, – но на самом деле я тут практически ни при чём. Это всё Роман с Верой. А я так, рядышком стоял.
– Ну-ну. Не скромничайте. – Строев помолчал немного и добавил:
– Надо бы статью в журнал подготовить. Именно про эту визуализацию.
– Но здесь же нет никакого собственно научного результата, – возразил Виталий. – Так что разве что в «Искусство кино».
Строева почему-то очень позабавило это предложение, и он зашёлся громким радостным смехом. Глядя на него, рассмеялся и Виталий.
– Интересная всё-таки игра получилась, – увлечённо произнёс он.
Строев кивнул:
– Да уж. Как говорится, почувствуй себя демиургом.
– Кем-кем?
– Демиургом. Создателем всего сущего.
– А, ну да. Я просто не расслышал. Хотя… кажется, тут есть одно отличие.
– Думаю, на самом деле оно даже не одно, – улыбнулся Строев.
– Нет, ну действительно. Настоящий демиург – если, конечно, предположить, что Вселенная – его рук дело – он, создавая наш мир, занимался осмысленным творением. Он знал, чего хочет добиться и как сделать такой мир, который ему нужен. А мы почти ничего не знаем. Вот Рома придумал эту нашу игру: задавая значения шести фундаментальных физических констант, добиться того, чтобы вселенная, физические законы и динамика развития которой определяются этими значениями, просуществовала как можно дольше. Прекрасная игра! Вот я задал эти константы по своему усмотрению: скорость света, постоянная Планка, элементарный заряд и так далее. Нажал кнопку «Старт». Бах: Большой взрыв! Начала жить моя вселенная! Вот только выбирая константы, я не могу заранее понять по их значениям, как она будет развиваться. Я не знаю: когда и как именно она прекратит своё существование, зародится ли хоть в каком-нибудь из её уголков жизнь и так далее. Конечно, некоторые общие зависимости понятны, но всё же тут ещё очень много неясного.
Он замолчал.
– Послушайте, Виталий, – медленно проговорил Строев после долгой паузы, – а почему Вы уверены, что у настоящего демиурга всё получается так, как он задумал?
Автор: Алексей Деревянкин
Источник: https://litclubbs.ru/writers/8052-bolshoi-razryv.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: