Алина не спешила с работы домой – там поселилась глухая тоска. Стоило матери узнать – из звонка ли, из письма – что у Полины все нормально, насколько может быть нормально в коло-нии – как она сразу начинала тревожиться, не случилось ли чего за то время, что письмо шло. Говорить мать могла только об этом.
А когда силы иссякали окончательно, мать садилась на табуретку и всплескивала руками, задавая то ли судьбе, то ли Алине риторический вопрос:
— Ну в кого вы у меня обе такие без-ба—ше--нные? Каждая по-своему…. Ну, что мне с вами делать?
Алина пыталась что-то сделать сама – приходила домой только ночевать. Если освобождалась на работе раньше – шла бродить по городу. Потом это чувство навсегда осталось с ней. Идешь по вечерним темным улицам и смотришь на окна домов. Там горит свет, а где-то еще и экран телевизора. Если же дом старый – нередко слышен запах готовящегося ужин. Почему-то всегда один и тот же – пахнет жареной картошкой с луком, так что все внутри заходится от сосущего чувства голода.
Алина наскоро покупала в ближайшем киоске пирожок, а если торговец был мужчиной…южной национальности, то вместе с пирожком она уносила и комплименты, липкие, как паутина.
Когда же все-таки девушка открывала дверь квартиры, мать была где-то там, в темной глубине. Смотрела телевизор-крошку-экран-в-ладошку, не зажигая света. Передачи сменяли друг друга, как-то отвлекали.
Мать сразу говорила, это были первые ее слова – пришло нынче известие от Полины или нет. Алина кивала – удерживаясь сказать, что сестра бы никогда не переживала так ни за одну из них.
Остаток вечера проходил как по трафарету. Алина готовила ужин, заставляла мать поесть, сама шла в душ и ложилась спать. Мечтая о том, чтобы поскорее начался следующий день и можно было уйти из дома.
Самыми нелюбимыми моментом для Алины были пенсии: она боялась из разносить. Вдруг кто-то нап--адет и выр--вет из рук сумку с деньгами? Вдруг она сама обс-чи-тается? Компенсировать недостачу было бы нечем. После истории с Полиной в семье не осталось ни одной лишней копейки.
Алина всегда ожидала самого плохого, наверное, унаследовала эту черту от матери. Но всё получилось неожиданно для нее.
Она несла пенсию какой-то Алевтине Михайловне в «Черный дом». Так в народе называлось это старинное здание, цвета темно-серого гранита. Кто-то стремился поселиться там, считая архитектуру роскошной, кто-то презрительно махал рукой – уж больно дом древний, в нем все надо менять, начиная от труб и заканчивая крышей.
В Черном доме Алина не была еще ни разу. Обшарпанные двери соседствовали тут с изысканными лепными украшениями, а стены в подъезде, выкрашенные угрюмо-зеленой масляной краской, были исчерчены рисунками и надписями.
Алевтина Михайловна жила на втором этаже, и звонок у нее был тоже древний, дребезжащий, как будто, подавая голос, он делал последнее свое усилие.
Но дверь Алине открыла не хозяйка, а особа явно не пенсионного возраста, с красным полотенцем, замотанным на голове в форме чалмы. Сколько раз Алина хотела научиться так укутывать мокрые волосы, но у нее не получалось – криво-ручка она была и знала это за собой.
Девушка с полотенцем, ничего не спрашивая, махнула рукой в глубину коридора – мол, идите туда. Алина подумала, что квартира, наверное, коммунальная, но тут из комнаты послышался голос:
— Кто там?
— Пенсию принесли, теть…, -откликнулась девушка.
Алина пошла, куда ей было велено. И замерла на пороге комнаты, не решаясь ступить дальше. Позже, приглядевшись, она поймет, что нет тут ничего ошеломляющего. Цветные витражи в окнах – это наклеенная пленка, сова с янтарными глазами, сидящая на шкафу – чучело. Красная скатерть на столе – не бархат, а синтетика. И только одно будет зачаровывать ее неизменно – большой хрустальный шар, на подставке-трехножке.
За столом сидела женщина, возраст которой Алина тоже определила не сразу. Слишком много пудры и краски на лице, слишком ярко накрашены глаза. На голове тоже что-то в виде чалмы, но уж явно не из полотенца, там стразы отблескивают. Шарф….Какой-то пестрый халат…
Женщина раскладывала карты, и на такую мелочь, как Алина, оторвалась с трудом.
— Ну, давай, где тут расписаться, - она протянула руку.
Ногти были длинные и острые, а лак – черный. Профессии надо соответствовать. Алина поняла, что попала в дом к одной из тех теток, что называют себя ясн--овидящи-ми, потомственны-ми ве--дьм--ами или что-то в этом роде. Профессии надо соответствовать, вот тетка и оделась так, что на улицу в этом не покажешься.
Алина сверилась, отсчитала деньги, показала тетке, где поставить подпись. Женщина стала снова пересчитывать и купюры, и мелочь, не доверяя почтальонше. Алина тем временем оглядывалась по сторонам, изучала диковинную комнату.
Потом вздрогнула и непроизвольно спросила:
— А это вы зачем дома держите?
Ясновидящая подняла глаза, не понимая. Алина указывала на книгу. Самую обычную книгу, что лежала на тумбочке. Женщина бровями показала, что ждет объяснений – почему этой книге не место в доме?
— Книжку написал человек, которого уже нет, — объясняла Алина, будто гадалка этого не знала, — Он – писатель, это его книжка, она лежала у него в кабинете, на столе. Лежала там, когда он…когда его… эти ребята...
Теперь гадалка смотрела на нее со всевозрастающим интересом. С того места, где Алина сидела, она не могла прочесть название книги, тем более – фамилию автора, напечатанную еще более мелким шрифтом.
— Откуда ты знаешь? — спросила гадалка.
Алина пожала плечами – чуть растерянно, потому что для нее это было очевидно.
— Я просто смотрю на нее, на эту книжку – и вижу…И чувствую…что ему было очень страшно, этому человеку…очень бо-л---ьно…Он отдал этим незваным гостям всё…все деньги… а они перестраховались, потому что боялись, что он их…запомнит
Алевтина Михайловна, к которой родственники покойного писателя обратились как к последней надежде, чтобы она помогла им найти пре-ступников ( так как полиция не нашла) – поднялась неожиданно молодым сильным движением, двумя шагами подошла к тумбочке, постояла, переводя взгляд с книги на девушку. Помолчала.
Потом достала из комода детскую варежку, розовую, не слишком чистую, и протянула ее Алине:
— Это?
Голос хозяйки стал требовательным. Но Алина покачала головой:
— Эта девочка жива. А я вижу только тех, кого уже нет…Они для меня будто за рекой – на том берегу. К ним нельзя, но я их вижу.
— Понятно, — сказала гадалка, — Дорогая, я ведь тебя не отпущу. И не надейся…
Продолжение следует
#рассказы#истории#культура