Им суждено здесь погибнуть — это понимали все шестеро.
Когда последняя машина со своими скрылась из виду, Коновалов огляделся. Танк «КВ», на котором он с экипажем должен прикрыть отход наших частей, стоял в низине на нескошенном перестойном лугу. Слабый утренний ветерок мягко катил цветные волны, издалека доносил пьянящие запахи мяты, чабреца. Восходящее солнце золотило изгибистую речку, нал которой то и дело взлетали искорки — играли рыбешки-мальки. Зависнув в небесной сини, пронзительно-радостно заливалась крохотная птаха... Природа будто решила напоследок одарить танкистов живой светлой красотой.
Коновалов вспомнил, как в детстве караулил он первую весеннюю песню жаворонка. Это начиналось обычно в пору ледохода на Волге или чуть раньше. Мать пекла сдобные пряники с птичьей головкой, с крылышками. Сёма взбирался с печёными фигурками на крышу, располагался на уже прогретой соломе и заводил призывную. Смысл старинного деревенского ритуала был таков: поднять вверх пряник и просить зимующих в далёких южных краях птиц поскорее вернуться назад, принести тепло, солнце, весну. Вместе с ним на крышу лез и братишка Порфирий, но у того терпения надолго не хватало. Он быстро расправлялся с пряником и спускался на землю. А Сёма и час, и два звал жаворонка, вглядываясь в бездонный океан. Не появлялись птахи в небе над маленьким волжским селом Ямбулатово сегодня, мальчик поднимался на крышу завтра. Зато каким взрывом детской радости откликалась душа на первые звуки высотного песенника!
Отец его умер очень рано. Семёну тогда ещё и года не исполнилось, мать постоянно в хлопотах, и такие вот минуты на крыше отчего дома были для мальчугана незабываемыми. Однажды ему захотелось подняться выше дома — на высоту жаворонка. Он выпилил из фанерного листа крылья, привязал их к рукам и разбежался по соломенному горбу дома. Только один раз и успел взмахнуть. Когда его подняли с земли, руки и ноги висели как плети. Но выправила косточки бабка Наталья, и снова потянула Семёна такая малая и такая большая высота отчего дома...
— Танки, товарищ лейтенант!
Коновалов вздрогнул от громкого вскрика механика-водителя, чертыхнулся и отдал приказ экипажу занять свои места.
Из-за холма на просёлочную дорогу вышло уже больше тридцати вражеских машин, и конца им не было видно.
А смерть за лейтенантом Коноваловым гонялась с самого первого мига войны. Фашистский снаряд, с разбойничьим свистом перелетевший нашу границу в рассветный час 22 июня, угодил в окно казармы и пробил стену над его койкой. Через несколько дней жестоких боёв командира танковой роты достал первый осколок. Вместе с пятью тысячами раненых его отправили морем из Таллина в ленинградский госпиталь. Но вблизи острова Гогланд судно с красным крестом на борту подкараулила гитлеровская подводная лодка. Торпеда загубила половину немощных пассажиров: двадцатилетнего танкиста спасли моряки наших сторожевых катеров. После госпиталя — короткая передышка, и вот танк Коновалова уже грохочет на харьковской земле. И тут боевую отметину получил...
А теперь — ростовские степи. Свои горячие дни отсчитывал июль 42-го. Из тех краёв шли тогда такие сообщения: «В районе Миллерова... наши войска, отходя под натиском численно превосходящих войск противника, изматывают немцев на промежуточных рубежах и наносят им большой урон».
С головного танка приближающейся колонны взлетела красная ракета. Коновалов решил ответить таким же сигналом. Противник не мог видеть наш «КВ»: он стоял в лощине, возвышалась только его орудийная башня, да и вряд ли гитлеровцы могли предполагать, что на их пути окажется одинокий советский танк. Красной ракеты, видно, как раз и ждали фашисты от своих разведчиков: колонна ускорила ход.
— По первому танку — огонь!
— Бронебойным! Огонь!
Закрутился на месте, разматывая гусеницу, головной.
— Есть почин! — как удачливый охотник, воскликнул Коновалов; он был сейчас и за командира танка, и за наводчика орудия.
Потом вспыхнул ещё один факел, третий... Колонна повернула вспять: кочующий по овражку советский танк (после двух выстрелов он менял позицию) гитлеровцы приняли за тщательно замаскированную батарею. Однако, опомнившись, они снова двинулись вперёд. Вражеские снаряды стали рваться рядом с «КВ», а затем и сотрясать его мощную броню. К счастью, танки противника не могли зайти с флангов — мешали топкие речные берега; волей-неволей им приходилось выстраиваться в колонну. «КВ» бил по ним прямой наводкой — благо командир бригады выделил экипажу достаточно снарядов.
Тогда гитлеровцы выставили на краю оврага пушку и стали бить по нашему танку в упор. «КВ» потерял ход, загорелся. Но его орудие продолжало стрелять по врагу до тех пор, пока взрыв не оглушил командира танка.
Очнувшись, Коновалов приказал экипажу покинуть машину через нижний люк. Услышали его команду только двое: техник-лейтенант Серебряков и наводчик орудия Дементьев. Вечерние сумерки помогли им незаметно отползти от растерзанного танка. Вблизи ростовского села Нижне-Митякинского они потеряли трёх своих товарищей. Фашисты недосчитались 19 танков, было подбито две бронемашины и шесть мотоциклов с автоматчиками...
Наши разведчики, побывавшие ночью на месте недавнего боя, нашли здесь груды искорёженного металла и без всякого сомнения доложили командованию: «В живых из экипажа «КВ» не осталось ни кого».
А трое обгорелых, измождённых танкистов шли и шли на восток по территории, занятой врагом. На седьмые сутки вышли к деревне Гундоровка.
На берегу речки они увидели силуэт тяжёлого немецкого танка. Люк был открыт, у машины стояли двое, курили.
— Будем брать! — шепнул своим товарищам Коновалов.
Его не поняли.
— Танк, танк будем брать!
Уничтожив экипаж, они натянули на свои обгорелые комбинезоны немецкую форму, завели мотор и понеслись на восток, в сторону передовой.
Выйдя к оживлённому шоссе, танк пристроился в хвост немецкой автоколонны. Они не знали, далеко ли до передовой, до своих, можно бы и подержаться в хвосте, какое-то время не выдавать себя. Но высветили фары в кузове заднего грузовика солдата, упоённо раскачивающегося с губной гармошкой, и Коновалов не сдержался...
Снаряды подбивали одну машину за другой; в колонне началась паника. Дементьев поливал гитлеровских вояк из пулемёта, Серебряков, который вёл танк, крутился на шоссе, как на танкодроме, стараясь задеть бронированным бортом набитые солдатами грузовики. Однако замешательство фашистов прошло, они развернули пушки и открыли огонь.
— Вперёд! — прокричал командир Серебрякову. — Теперь только вперёд!
Когда танк вырвался на передовую, его стали бить с двух сторон: сзади летели немецкие снаряды, спереди — свои.
— Фрицы сдаваться приехали! — окружили танк наши автоматчики, когда он пересёк линию фронта.
Поднявшись над башней, Коновалов сорвал с себя немецкий мундир:
— Свои мы, братцы! Свои... Дайте нам водички!
После госпиталя Коновалова послали за новыми танками на Урал. Плыл на пароходе по Волге, мимо Казани, мимо родного села Ямбулатово. Ёкнуло сердце: повидаться бы с матерью — давно уже никаких вестей не посылал. Дал ему командир полсуток на побывку.
Светало, когда постучал в оконце родного дома. Кинулась Акулина Фёдоровна к окну, вгляделась и отпрянула. Потом выяснилась причина материнского испуга: лежит в доме сообщение о том, что её сын лейтенант Коновалов посмертно удостоен звания Герой Советского Союза...
Уже после войны в коридоре танкового училища к Коновалову подошёл один из курсантов:
— Разрешите обратиться, товарищ подполковник! Вы не воевали в Ростовской области?
— Приходилось, а что?
— Понимаете, неподалёку от нашего городка Глубокий стоит танк на пьедестале. Там написано, что это памятник лейтенанту Коновалову Семёну Васильевичу. Это... не вам ли?
— Вполне возможно, — улыбнулся офицер.
Как-то побывал он у своего памятника, увидел там букеты живых цветов. Зашёл разговор о том, чтобы исправить ошибку на постаменте. Решили: пусть остаётся как есть. Как память о подвиге советского солдата.
Стоя у памятника, он вспоминал своих боевых друзей. Скольких потерял за войну! Пал от фашистской пули и брат Порфирий. А самого вот судьба сберегла. Хоть с пулей, с осколками в теле, да вынесла из огня.
А ведь было пекло Сталинграда. 2 февраля 1943 года Коновалов находился в танке, недалеко от универмага, из подвала которого выходил со своей свитой, сдаваясь в плен, фельдмаршал Паулюс.
Была Курская дуга. Были жаркие схватки его «тридцатьчетвёрки» с «тиграми». «В двух шагах ничего не видно от дыма, копоти и пыли, — вспоминает Семён Васильевич. — Иногда чуть ли не стволами сталкивались...»
Затем — встреча на Эльбе.
После Победы — он салютовал ей в Берлине — Семён Васильевич не сразу снял погоны. Окончил военную академию, несколько лет преподавал в танковом училище.
Часть своей жизни ветеран отдал Казанскому заводу электронных вычислительных машин. В праздник Победы коллектив предприятия вот уже который год проводит в его честь легкоатлетическую эстафету. Нынешней весной влиться в ряды бегунов решил и внук Коновалова — одиннадцатилетний Юра.
— Метит стать обладателем приза имени своего дедушки, — улыбается Семён Васильевич. — А что? Может, не нынче, так завтра обязательно добьётся своего. Он такой отчаянный! Удивляюсь: откуда у пацана такая энергия?..
— Да ты себя-то вспомни, — замечает жена Надежда Яковлевна. — Сколько тебе было, когда ты машину зерна мешками перетаскал на второй этаж элеватора? Всего года на три старше Юрика был...
Он не любит вспоминать о войне. Вычеркнуть бы её, проклятую, из памяти навсегда. Но не дают забыть кусочки металла в теле. Часто заходит он то в школу, то к студентам, то к заводским парням.
Его обязательно спросят, за что дали Героя.
«За бой под ростовским селом Нижне-Митякинское», — ответит.
Ребятам хочется подробностей, хочется представить всю картину боя. Но Семён Васильевич сдержан в словах. Да и неудобно признаться, что больше всего ему почему-то запомнился тогда жаворонок — серенькая кроха в синем поднебесье.
Н. МОРОЗОВ (1985)