Окончание воспоминаний Анания Петровича Струкова
После штурма (здесь Плевны) стала подходить гвардия; мы посматривали, как Государь (Александр II) по той стороне пропускал полки, выходя из своего домика (здесь в Горном Студне). После прохода Волынского полка наш Великий Князь Младший (Николай Николаевич) вернулся полковником, и я пошел его поздравить. Он был очень доволен.
В это время Великий Князь (Николай Николаевич Старший) услал куда-то брата (здесь Александр Петрович Струков) для наблюдения, и, уезжая, он просил меня съездить в Императорскую главную квартиру и передать генералу Арсеньеву, что его лошади к услугам Великого Князя Павла Александровича. По этому случаю я единственный раз был в главной Императорской квартире и заметил не без некоторой зависти несравненно больший во всем комфорт и удобства, чем у нас. Старик князь Суворов (Константин Аркадьевич?) узнал меня и любезно бедовал.
Хотя у нас ворчали, что "главная квартира мешает сосредоточению войск у Плевны, направляя некоторые части в Рущукский отряд", но кольцо стягивалось, и мы перешли в Богот, где и стояли до падения Плевны.
Наступила осень, сначала сухая, потом мокрая и грязная, а Осман все держался. В нескольких верстах от Богота был устроен Радишевский редут, куда приезжал от времени до времени Великий Князь, а иногда и Государь. С него был виден уголок Плевны, и с него наблюдали концентрическую по ней стрельбу артиллерии нашей, установленную генералом Тотлебеном (Эдуард Иванович). После взятия Карса служили тут молебен. Накануне вечером Великий Князь часов уже в 11 прислал за мною. Я поспешил явиться и застал его уже в постели.
- Поздравляю, Анаша, Государь пожаловал тебя камер-юнкером. Я благодарил, целовал Великого Князя в плечо и после нескольких слов был отпущен.
На другой день после благодарственного молебна на помянутом редуте и залпов во время многолетия на Плевне, обе главные квартиры расположились завтракать, и брат Александр представил меня министру Двора графу Адлербергу (Владимир Федорович), прося его представить меня Государю. Граф обещал, но видно забыл, ибо, когда Государь собирался уже уезжать, он все еще, завтракая, пил красное вино, так что с той же просьбой мы с братом пошли к Великому Князю.
- Хорошо, - сказал он и, охотно шутивший, он взял меня за ухо и повел к Государю, который уже шел к экипажу; однако войдя в поле зрения царского ока, Великий Князь ухо мое выпустил и сам стал рядом со мною во фронт и руку под козырек. - Струкова брат благодарит за камер-юнкерство.
Государь шел, не уменьшая шага, руки в карманах, устремив на меня свои глаза, от которых, признаюсь, почувствовалось что-то под коленями. - Твой брат меня уже благодарил. Как ты похож на твоих покойных братьев, и как жаль, что их нет уже на свете, - сказал Государь и продолжал идти к коляске.
Оказалось, что брат, узнав о моем назначении, утром проскакал в Порадим и за утренним кофеем благодарил Государя. Это было мое первое, и последнее представление этому Государю, и впечатление, во мне им оставленное, было совмещение величественности с ласковостью в голосе и словах.
В этот вечер мы в Боготе услышали страшную ружейную трескотню, послали узнать, что такое, и оказалось, что Скобелев (Михаил Дмитриевич) поднял транспарант с турецкой надписью: "Карс взят", на каковое известие турки ответили огнем. После этого, как и после перехода через Балканы генералом Гурко (Иосиф Владимирович) и взятии Софы, у нас было в главной квартире линование, служили молебны, кричали Великому Князю "ура!".
Около 10-го ноября брат был послан для наблюдения и донесения в тыл Плевны, которая стала проявлять признаки близкой сдачи, как известно, последовавшей 24 ноября. В этот день в канцелярии было много дела, и я на позицию не поехал; вечером привезли и кормили в шатре много пашей, лица которых были сосредоточены и печальны.
На другой день назначено было молебствие; на месте ставки Османа-паши главная квартира ожидала Государя. Генерал Непокойчицкий (Артур Адамович) хлопотал, чтобы сомкнулись и шли навстречу, когда приедет Государь. По дороге к этому месту тяжелое впечатление произвели трупы нашей пехоты, легшей в лощине при наступлении; все лежали в одном направлении ничком и в шинелях.
Раздалось предупреждение "смотри в ноги - патроны". Обнажив головы и сотворив крестные знамения, мы прошли мимо.
Государь, не доезжая нашей группы, вышел из коляски, его окружила свита, и две главные квартиры пошли стремительно друг другу навстречу. Государь, а за ним и все другие, снял фуражку и высоко махал ею над головой, все кричали "ура!". Сойдясь братья бросились в объятья; Государь вынул из кармана Георгиевскую ленту и стад её просовывать под погон Великому Князю, руки его дрожали.
Предполагалось, что у молебна будут победоносные наши войска, но "война не парад", никого не было, и только после молебна подошел какой-то полк и не парадный имел он вид; офицеры, помню, были одеты кто в чем, были и статские шарфы вокруг шеи. После этого выехали в Плевну, по улицам которой я слышал не один выстрел над нашими головами; у самого города, почти в улицах, виднелись плохо зарытые шеренги турок. Князь Карл (здесь Кароль I) держался гораздо скромнее своего воинства и все время был в хвосте колонны. Мы видели в этот день раненного Османа, которого мимо нас провели к Государю, возвратившему ему саблю.
Брат Александр про себя ничего не рассказал; от других я узнал, что, заслышав бой, он явился в распоряжение генерала Ганецкого (Иван Степанович) и вместе с Александром Александровичем Фрезе помогал на разных флангах руководить боем. Когда отбили вторую линию, они обвели третью, и когда турками был выкинут белый флаг, Ганецкий послал брата к Осману. Когда я спросил об этом брата, он подтвердил, что, завидев колонны Скобелева, нарушившего в этот день диспозицию, он побудил Ганецкого послать парламентёра, и тот ответил ему: "Поезжайте сами".
Между сошедшимися, у берегов, не широкого Вида двух армий, готовых ежеминутно возобновить огонь, с казаком своим он въехал на мост и проследовал к паше. Осман предложил условие, брат ответил, что может иметь место только безусловная сдача. Они говорили по-французски. Осман ответил восточной фразой, что "дни не одинаковы и что он сдается", о чем брат и оповестил Ганецкого. Казак брата качал головой и говорил мне: "мы вчера с генералом много делов наделали, кабы не мы"... и опять качал головой.
Много лет спустя, когда однажды в Петропавловской крепости меня представили Ганецкому, старик-генерал порывисто взял меня за руку и сказал: - Брат Александра Петровича? А шустрый он, шустрый.
Брат получил за это дело Станиславскую звезду с мечами, а А. А. Фрезе - георгиевский крест.
После взятия Плевны Государь скоро уехал в Россию, главная квартира стала в Боготе. Наступило для армии тяжелое время. Невылазная грязь препятствовала доставке провианта, погонщики приходили при одних кнутах, в самой Болгарии запасы иссякли, возник вопрос "что делать?". В этот период времени на расстоянии нескольких дней Великий Князь принимал гр. Тотлебена и генерала Обручева (Николай Николаевич); говорили, что первый посоветовал заняться взятием крепостей, второй - отойти в Румынию и весной вновь наступать вместе с Сербией. Советов этих Великий Князь не принял. Наступила зима, насыпало снегу, и генерал Галл объявил, что будет кормить только раз в день.
Великий Князь готовил свой план наступления. Ему стало известно, что из четырехугольника крепостей турки везут войска в Константинополь и оттуда подают их против Гурко на Софию. Он решил выждать окончание этой операции и отрезать путь отступления, спустившись с Шипки. В половине декабря, впоследствии мой начальник, полковник Фрезе, послан был побудить Радецкого (Федор Федорович) приготовиться к спуску с гор, каковой маневр генерал этот не очень разделял.
В это время фураж стал так дорог, что всего моего жалованья не хватало на содержание лошадей, и я попросил Стефана "нельзя ли, не беспокоя, однако Великого Князя, назначить мне фуражные деньги". Статский генерал этот, несмотря на это условие, меня подвел и доложил Великому Князю о моем ходатайстве и без всякой церемонии передал мне, что Великий Князь сказал: "Анаше не надо".
Генералы Непокойчицкий и Левицкий (Казимир Васильевич) не разделяли решимости Великого Князя переходить Балканы зимою; говорили, что последний особенно волновался, хватался за свои довольно длинные волосы и восклицал: "Он погубит нас". Артур Адамович, говорили, становился на колени, прося отменить распоряжение, но Великий Князь напомнил ему условие "первому повиноваться в нужную решительную минуту". За несколько дней до Рождества мы тронулись по зимней стуже на Сельви, Ловчу и Габрово.
Светлица моя, не кованная на шипы, скользила, и я вел ее в поводу все переходы. В Ловче пришло поздно вечером известие о пленении армии Весселя-паши. Что это был за взрыв восторга в нашем стане. Ура, музыка не смолкала долго, Артур Адамович сказал Кладищеву (Дмитрий Петрович), к нему подошедшему: "nous sommes de la grande armée" (мы из великой армии). Утром я видел Великого Князя в коляске, оставляющего нас во 2-м эшелоне, чтобы скорее быть впереди. Окрыленный победой, он был великолепен стоя, в коляске, едва пробиравшейся среди тесноты обозов и войск, его приветствовавших. Мы остались позади.
Переход к Габрову мы совершили по 24° морозу, и 29 верст я прошел пешком, холодно не было. Придя туда, мы в отведенном нам доме застали на лавке лежавшего ординарца гр. Штакельберга, жаловавшегося на головную боль. Мы с Кладищевым стали помогать ему и растирать, чего бы вероятно не сделали, если бы знали, что он заболевал оспою.
Подъем на Балканы был труден для меня. Кладищев болел ревматизмами ног, и после первого подъёма мы ночевали в сторожке 9-го корпуса. На другой день нас с ним доставили к подножию вершины Св. Николая на салазках. Здесь путь на вершину оказался занятым артиллерией и обозами так, что пройти нам нельзя было, и нас приютил в своей землянке генерал Пущин (Михаил Николаевич?), у которого мы и высидели в горах трое суток; что это были за дни - один ужас и печаль.
Наконец нам сказали, что можно провезти Кладищева; еще спасибо и за то, что "наградное" везде охотно принимали и ухаживали. Нам дали проводников солдат и по штыку в руку, и я поблагодарил судьбу, увидав, что в горах туман и всей 5-титысячной высоты, которой я не выношу, не видно. Проводник часто останавливал меня, говоря: - левее, барин, там обрыв. Спустились легко, опасаясь, однако, катившихся сзади на нас орудий.
Мы спустились 5 января 1878 года, и что за радость я ощутил, увидав у подножия Балкан первые ручьи и вдохнув легкий уже, весенний воздух долины роз. Тут же ожидала меня моя Светлица. Кладищева водрузили на своего казака, и мы пошли к Казанлыку, по дороге к которому попадались нам груды убитых, сваленных в кучу. Но вид мирт скоро рассеял память об этом зрелище, и мы через полчаса присоединились в Казанлыке к Великому Князю.
Брата уже там не было. Он послан был с первой армейской кавалерийской дивизией занять мост через Марицу у Тырнова для обеспечения дальнейшего наступления армии. Стали приходить вести об его успехах, потом приехало встреченное им посольство, и пришла весть о занятии братом Адрианополя. Великий Князь был доволен и говорил: "Сашка молодец".
Отступление армии Сулеймана нами было отрезано, - план Главнокомандующего осуществлен. Когда брат снимал телеграфный аппарат со станции после занятия моста, передавалась депеша о подаче в Софию всего подвижного состава для отступления. Брат велел итальянцу-телеграфисту ответить, что "русская кавалерия снимает рельсы", и после этого снял аппарат. После этого произошли отчаянные бои с Шуваловым (Павел Павлович) под Филиппополем, и турецкая армия рассыпалась в горах.
В Казанлыке нам было уже недурно, было теплее. Галл кормил рисом со сливовым вареньем или пастилой, которую тут нашли в изобилии; казаки мазали волосы и сапоги розовым маслом, главным продуктом долины роз. Главные трудности были превзойдены. Когда Скобелев подкрепил пехотой занятие Адрианополя, а брат пошел вперед, Великий Князь опять бросил второй эшелон и ушел в Адрианополь.
В этот период похода стройность движения главной квартиры нарушилась, чины шли за свой страх и риск, обоз опережали. Я помню, что из Казанлыка я вышел верхом один с унтер-офицером болгарского ополчения Папковым, который оказался в обозе брата. За городом я нагнал наш конвойный пехотный батальон, которому бравый командир его готовился читать приказ Главнокомандующего о переходе армии через Балканы. Полковник пригласил меня остановиться и принять участие. Сзади высились Больше Балканы; снежные, впереди менее грозные Малые Балканы.
За публику я и Папков кричали "ура!", трубачи играли гимн. Я пошел дальше и к вечеру пришел в Эски-Загру такой голодный, что если бы был первородный, отдал бы, кажется, первородство за чечевичную похлебку. В главной квартире уже отобедали, ничего не было, даже хлеба я не нашел и от голода готов был плакать; кто-то из ординарцев выручил, дав чаю с галетами. В Тырново-Сейменли мы пришли в такую темноту, что шли по улице, взявшись за руки, гуськом, но имели дневку в хорошем доме с хорошим столом, за который на радостях щедро платили.
Наступила весна, разгрязнило, обозы наши отставали. Переход от Тырнова-Сейменли до Германлы мы сделали под проливным дождем и, придя на место, я промок до костей. Городок был пустой, население ушло, на мосту перед городом валялась еще масса внутренностей от нарубленных нашими уланами быков, из которых турки, отступая, сделали себе заграждение.
Было поздно, мне отведи домик без окон на улицу, но с маленькими окошком над дверью, выходящей во двор. В единственной комнате был большой очаги и полная пустота. Мы заперли лошадей в конюшню, развели огонь, разделись, высушили белье и платье и, не имея чем перемениться, надели то же белье и платье и улеглись спать на полу. Папков из предосторожности лег поперёк двери. Утром предстояла посадка эшелона в вагоны для переезда в Адрианополь, и походным невзгодам наступил конец.
В Адрианополе было уже совсем тепло, хотя еще по большей части пасмурно, и мы застали Великого Князя и главную квартиру в конаке, в нижнем этаже которого расположилось и наше наградное отделение. К этому времени дел у нас накопилось множество, и мы заказали большие деревянные столы, чтобы разложить и систематизировать их; Великий Князь тут разрешил прикомандировать к нами офицеров, и к нам поступил, поэтому, Александр Ивановичи Роговской, московского полка.
Зачастую здесь армейские офицеры стали приходить к нам для выяснения прав своих на награды. Дмитрий Петрович (Кладищев) всех любезно выслушивал, но поступал по правилам и представлениям.
Число лиц, приглашаемых к столу, постепенно увеличивалось, обедали в большой зале конака, и теперь занятый переговорами с Намык-пашей, Великий Князь не всегда выходил к столу. За одним из обедов по его приказанию полковник Газенкампф вышел к сидящим за столом и прочитал депешу Скобелева, который доносил, что "они подошел к Чаталдже, линии последних перед Константинополем укреплений, и застал их несоединенными траншеями; пользуясь этим, говорила депеша, генерал Струков с кавалерией обойдет их ночью и будет атаковать их в тыл, а сами Скобелев с фронта, и они надеялся на завтра сделать подступы к Константинополю открытыми".
Другая депеша генерала Карцева извещала, что "он подходит к Галлиполи и что жители выходят к нему навстречу".
Впечатление было громадное. Великий Князь держал при себе Намыка-пашу, а сам шел вперед и близок был к цели. Но на другой, кажется, день стало известным, что движение наших войск остановлено по депеше, повелевавшей сообразовать движение с движениями английского флота, с депешами произошли недоразумения, и армия конечной цели не достигла. В главной квартире говорили, что "Дибич велел, будто потопить в Марице не нужного ему курьера Императора Николая Павловича", что "напрасно Великий Князь послушался", но ближние ему люди возражали, что он "дал слово и клятву в повиновении".
Вскоре заключено было перемирие, и брат Александр вернулся из авангарда, поселился рядом с нами и передал Великому Князю ключи Адрианополя и бамбуковые пики, взятые в арсенале. Позднее, когда брат принял Уланский полк, Государь велел пики эти дать полку. Весь январь прошел в Адрианополе. Известно стало, что для заключения мира приедет граф Игнатьев (Николай Павлович), и с его приездом турки стали жаловаться, что с ним хуже договариваться, чем с Великим Князем.
Дни проходили за днями, но южное солнце стало преодолевать зиму, стало разгонять облака, людей потянуло на воздух. Однажды я часа в два услышал, что Великий Князь со свитой едет верхом на прогулку; бросить скучные дела и оседлать Светлицу было делом одной минуты, и я присоединился к кортежу. Поехали в Греческий квартал, кавалькада была большая, ее слышно было издали, население, преимущественно женское, выходило из домов навстречу, и я диву дался, сколько здесь было красивых гречанок, во сколько раз щедрее наделено это племя сравнительно с нашим красотой.
Походный художники Великого Князя подарил мне потом акварельный портрет одной из них, и он до сих пор у меня в альбоме.
В остальное время мы работали, спешно подвигали дела, и только вечером меня иногда приходили звать к Великому Князю Младшему ужинать, - у него в то время бывали и старшие начальники из разных частей армии.
Но вот в один непрекрасный день во время обеда, за которым Великий Князь не присутствовал, из внутренних его комнат отворилась дверь, и в ней показалась фигура Великого Князя, который был только в рейтузах и в одной рубашке. Он видимо был гневен и, порывисто окинув взором присутствовавших, он крикнул: - Штейн? сменить караулы...
Что приказывал он дальше, я не слышал, ибо все вскочили с мест и поднялся шум, обед прервался. Я бросился вниз к брату, но его уже не было, люди сказали: "часа два уже, как уехал в авангард". Это было в тот день, когда турецкие уполномоченные отказались от выговоренных условий мира и вынудили Великого Князя принять вновь решительные меры.
Немедленно Великий Князь выехал сам на передовые позиции, мы с генералом Фрезе остались опять во 2-м эшелоне в Адрианополе. Когда мы вновь соединились, ординарцы рассказывали про это время следующее:
Прибыв утром на передовые позиции, Великий Князь велел вызвать парламентера и, когда приехал на паровозе турецкий паша, он предложил ему передать Мухтару-паше предложение "пропустить армию в Сан-Стефано". Паша вернулся и доложил: что "Мухтар-паша до сих пор исполнял только повеления Его Величества Султана".
Великий Князь, вынув часы, сказал, что "если через полчаса не будет другого ответа, он поведет атаку". Паша вовремя вернулся и доложил, что путь открыт. Тогда к вагону Великого Князя прицепили платформу с оркестром военной музыки, на ней развернули значок Главнокомандующего, заиграли наш гимн, и по всей линии от моря до моря по сигналу началось наступление к Царьграду.
Турецкие батальоны отступали или расступались и брали на караул. В Сан-Стефано Мухтар шел у стремени Великого Князя, который извинился тем, что у него нога болит. Оттуда Великим Князем в Петербург была послана известная депеша: "Я прибыл в С.-Стефано по приглашению Его Величества Султана".
За день или два до заключения мира, к нам пришла депеша: "прислать все солдатские кресты в Сан-Стефано". А. А Фрезе велел мне отвезти их. - С кем-нибудь нельзя, это все-таки казенное имущество,- сказал он.
Крестов был целый большой ящик; я погрузил его в отдельное купе и выехал в Сан-Стефано, куда стал подвозить меня поезд рано утром 19 февраля 1878 года. Проснувшись, я увидал в окна вагона чудное Мраморное море, цвет которого столь разнится от других морей. К станции подъехали часов в семь утра. Выйдя из поезда, я тотчас заметил необычайное движение войск, шли лейб-казаки с музыкой, спрашиваю, что такое, говорят: - Парад, заключение мира. Вот он, желанный день наступил.
Пройдя с версту к местечку, я увидел, что перед домом, где жил Великий Князь, собралась почти вся главная квартира, на конях стояли в ожидании выхода его адъютанты и ординарцы, и всякие чины. Я пошел разыскивать квартиру брата, чтобы помыться и попросить лошадь к параду, который я непременно хотел видеть; но лошадей его почему-то тут не было, и казак его мог только предложить мне отбитую им у турок чрезвычайно маленькую серую лошадь, такую маленькую, что когда я сел на нее, то ноги мои почти касались земли.
Делать было нечего, однако, и на такой лошадке присоединился я к главной квартире, ожидавшей выхода на площадь Великого Князя. За местечком вся армия, подошедшая к Константинополю, стояла в строю, все ждали, ждал и Главнокомандующий, часто появлявшийся в окне, но турки все мира не подписывали.
Из дома выходили несколько раз адъютанты Орлов и Андреев, шли справляться, приносили извинение, что "вот-де сейчас будет готово", но часы проходили за часами, а мира все не было. Так и прождали весь день голодные, но к счастью хоть не холодные. Солнце уже заметно склонялось к закату, когда, наконец, Орлов прибежал сказать, что "всё готово". Великий Князь сел на коня и в сопровождении всей главной квартиры поехал шагом по улицам к войскам; но, доехав до выезда в поле, пришлось остановиться, - графа Игнатьева с подписанным протоколом все не было, прождали еще с полчаса.
Великий Князь, чтобы как-нибудь убить время, подозвал адъютанта Муханова и послал к войскам. Тот проскакал, вернулся, а ехать все-таки нельзя было. Наконец в конце улицы показался скачущий парный извозчик, в котором стоял граф Николай Павлович (Игнатьев) и махал фуражкой, а в другой руке он держал сверток бумаг.
Я не видел момента, когда он подъехал к Великому Князю; когда последний начал объезд, солнце садилось; на море я заметил много пароходов и яхт, пришедших с публикой из Босфора смотреть нашу армию. На "своей крысе" я ехал в хвосте свиты и не мог протискаться ближе, ибо меня затирали, и лошадь Дохтурова меня даже лягнула, попав к счастью в стремя. Когда Великий Князь кончил объезд, наступили густые сумерки, став на место, он скомандовал:
- Господа офицеры, ко мне. Мои уланы ко мне, - волновался он.
Когда его окружили в карьер мчавшиеся к нему офицеры и водворилась тишина, я услышал звонким, далеко долетавшим голосом его произнесённые слова: - Бог даровал нам после тяжких усилий блестящий мир...
На последнем слове голос его дрогнул от слез, и дальнейшей речи его я не слышал. Начался церемониальный марш в совершенной темноте, только на фоне неба видны были силуэты колонн. "Ночной смотр", - подумал я. И день мира дался нам нелегко. И армия и Главнокомандующий провели его от зари до зари: одна - при ружье, другой - при шарфе, в напряженном ожидании. Ужинали в этот день вместо обеда часов в 11. Всех потом облетела радостная весть о назначении Великого Князя фельдмаршалом. Все до последнего человека этому были рады и ему делали овации.
Многие думали, что после заключения мира так-таки сейчас и поедут домой; не тут-то было, началось томительное Сан-Стефанское сидение, начались и тяжелые неприятности для победоносного Главнокомандующего. В Петербурге стали желать, после того, что выяснилась неизбежность Европейской конференции, занятия Константинополя, которого не желали в январе. В марте приезжал князь Имеретинский, и слышно было, что по этому поводу Великий Князь не соглашался.
И в самом деле, нам всем было известно, что армия утомлена и расстроена; на часах у Великого Князя стояли преображенцы в дырявых, порванных шинелях, полубосые, часть войск уже сажали на суда для отправки в Россию, говорили, что начинаются болезни; из окна наградного отделения я созерцал, как лошади за недостатком фуража объедали кору деревьев, к которым стояли привязанными, а турки, пользуясь дипломатической волокитой, рыли укрепления, посерьезнее плевенских.
В главной квартире приуныли. Почтенный военно-медицинский инспектор Приселков, вероятно, больше других побуждаемый к тому лазаретами, громко ворчал, что "мы здесь все пропадем, и что не в Одессу уедем, а что нас отвезут англичане в Ливерпуль".
Мы жили с братом на самом берегу моря во втором этаже дома, стоявшего у западной оконечности Сан-Стефанской бухты, и после такой бутады почтенного Приселкова я обратил однажды подозрительное внимание на пароход, который, идя без флага, оставил курс на Босфор и приблизился к занятым нашей армией берегам, вероятно, чтобы делать промеры.
Я хотел пойти сообщить об этом моряку капитану Рогуле, но успокоился, увидав, что пароход "Константин", стоявший тогда у нас на рейде под командой уже прославившегося тогда красавца-капитана Макарова, снимается с якоря и идет в кильватер неизвестному разведчику, который поспешил на всех парах уйти к Босфору. Говорили, что Приселкову сказано "таки было больше не ворчать".
В начале марта брат Александр Петрович заболел, я не знал чем. Полковник Ильяшенко и я ухаживали за ним как могли. Александр Леонтьевич Обермиллер приходил к нему почти ежедневно и уходил сердитый и недовольный; оказалось, когда он уже стал поправляться, что это был тиф, который начал тогда перебирать нашу армию. Великий Князь Младший простудился и так же, как и брат, уехал поправляться в Петербург.
В апреле или в конце марта приехал адмирал Попов и поселился в нашем доме с ординарцем своим мичманом Саксом. Адмирал часто и долго диктовал своему мичману и только изредка выходил к нам в общую комнату. Ближе познакомившись со мною, он однажды, приняв таинственный вид, стал говорить про посадку войск не в Сан-Стефанской бухте, а в Буюк-Дере, что-то про кавалерию и наконец кончил словами: - Напишите брату, чтобы сейчас ехал, он мне нужен.
Догадавшись, что почтенный адмирал проектирует план захвата Константинополя с Босфора, и, зная всю неосуществимость этой затеи; я ответил, что по моему письму брат не приедет и что если он действительно нужен, то, есть, кому его вызвать.
Адмирал был в действительности вторым посланным лицом для уговоров Великого Князя брать Константинополь. Наша дипломатия не умела открыть карт лондонского кабинета и действовала с опозданием на добрых три месяца. Россия может быть только благодарна Великому Князю, что он на эти уговоры не поддался, ибо успех кампании был бы скомпрометирован. Да и к чести ли русского оружия было бы напасть исподтишка, замирившись; для этого нужен был другой Главнокомандующий, не такой рыцарь, каким был Великий Князь.
Все эти обстоятельства расстроили его здоровье, уже утомленное напряжением всей войны, проведенной им после тяжелой болезни. Мы его стали реже видеть, он не выходил к столу и уходил несколько раз на "Ливадии" для стоянки в Золотом Роге, куда раза два мы ездили с докладом. Наконец приехал третий посланный граф Тотлебен, и по главной квартире пронесся слух, что Великий Князь уезжает. Уныние, сожаление о нем были общими.
Я объявил А. А. Фрезе и Роговскому, что, будучи командирован в личное распоряжение Великого Князя, я буду проситься ехать с ним, и они обещали не сердиться, если я добьюсь и их вызова в Петербург для окончания дел там, что мне и удалось исполнить. Но уехать мне оказалось не так легко; никто, ни генерал Галл, ни даже ближайшие адъютанты не брались доложить обо мне Великому Князю, который был с приезда Тотлебена не в духе, огорчен и никого не принимал.
Исчерпав все пути с неудачей, я решился пойти к нему сам. Камердинер Зернушкин докладываться мне не посоветовал, а вот, говорит, - скоро пойдет завтракать, то подождите на лестнице. Так я и сделал. Стоял довольно долго. Наконец отворилась дверь, и по лестнице стал спускаться Великий Князь, он был необычайно серьезен, и обычной приветливости заметно не было. Увидав меня, он не останавливаясь и не подавая, как обычно, руки, коротко спросил:
- Что тебе?
- Прошу позволения ехать с вами, - ответил я.
- Да, конечно, - сказал он,- скажи Ефимке.
Ефимка - это значило генерал Ефимович, помощник гофмаршала, распоряжавшийся посадкой на "Эриклик" и "Ливадию". Я побежал к Ефимовичу, который сказал: - Хорошо, Анаша, вы поедете с ординарцами, с Березкиным и священником на "Эриклике", садиться рано утром до парада.
На другой день Великий Князь на параде прощался с войсками. Говорили потом, что все, кто только мог, провожали его на пристань и что многие закаленные вояки офицеры плакали, когда он садился в катер. Когда "Ливадия" часа в четыре выходила с ним в Золотой Рог, мы на "Эриклике", после отслуженного утром на палубе молебна, снялись с якоря и пошли в Одессу.
Налюбовавшись красотами Босфора, мы в сумерки вошли в Черное море, и попали в мертвую зыбь. "Эриклик" бросало так, что по кают-компании нельзя было пройти, не попадешь в дверь. Священник наш, отче Иосафатий, как звал его Великий Князь, очень тревожился и всю ночь ходил по палубе. Я пошел в каюту и почувствовал приступы морской болезни, лег и моментально уснул.
Проснувшись утром я увидел, что море стихло и что мы стоим на месте. Спешить было некуда, нагрелся подшипник, и мы его остужали. В одесском порту мы ошвартовались у того места, где должна была стать "Ливадия", и стали ее ожидать. Как только показалась яхта на горизонте, загремели салютом сначала береговые батареи, потом весь порт; когда яхта проходила мимо нас, мы выстроились во фронт по борту и взяли руки под козырек; вся закрытая дымом шла мимо нас тихо яхта, почти невидимая, но вот клубы дыма несколько рассеялись, и на левом кожухе мы увидели стройную, красивую фигуру нашего витязя, отдававшего нам честь. Мы закричали "ура!".
В одесском соборе архиепископ встретил Великого Князя прекрасным словом, произведшим глубокое впечатление. Великий Князь обедал, кажется, у Воронцова, а мы, мелкота, в Европейской гостинице, и очень вкусен показался обед, после походной кухни. Вечером сели в поезд; маршрут был указан западными дорогами. Дорогой мне пришлось говорить с Великим Князем, он был уже спокоен и, как всегда, ласков.
В своем вагоне мы сели, все были веселы, и помнится, Великий Князь Младший все заставлял петь хором: "ralliant guerrier sur la terre etrangère combattre cet un plaisir" (объединяющий воинов на чужой земле, сражаться с которым одно удовольствие).
В Петербурге была встреча. Почетный караул был от улан, которыми тогда уже командовал брат, и он был на фланге. Государь приехал на встречу в уланском мундире, и брат говорил, что, проходя мимо и обдергивая фалды своего мундира, Государь сказал, что "не узнает себя в этой форме". Помещаясь в дальнем вагоне, я не видел встречи, которая, говорили, волновала Великого Князя. Известно стало и все это видели, что Государь провез Великого Князя в Казанский собор и в Зимний дворец; но что сказал ему Государь, осталось известным только очень близким ему людям и более широким кругам стало известным только из записок генерала Скалона (Дмитрий Антонович).
Когда поуспокоились, я пошел к генералу Непокойчицкому проситься в отпуск, чтобы навестить батюшку в Екатеринославе. Артур Адамович очень удивился, что я считаю себя еще зависимым от него и Великого Князя, но я доложил ему, что не считаю свою командировку оконченною, что Великому Князю мы успели доложить наградные дела только до взятия Софии и что последующие дела подлежат по всей справедливости докладу не новому главнокомандующему, и что для их окончания надлежало бы вызвать полковника Фрезе и капитана Роговского.
- Хорошо, - сказал Артур Адамович, - я доложу Великому Князю, придите послезавтра. Через день я получил отпуск, а отделение было скоро вызвано в Петербург и по возвращении моем, я все лето еще работал с А. А. Фрезе и Роговским в старых московских казармах.
Летом мы с Александром Александровичем повезли большой доклад к Великому Князю в Чесменку, где он тогда жил. Великий Князь обрадовался нам, принял ласково, велел расписаться в книге, утром показывал лошадей, а после обеда принял доклад. Но его жаль было видеть, он был в опале, под неудовольствием, по крайней мере, да и сам он этого не скрывал. Хотя он обычно не курил, но тут он развернул шелковый красный кисет и, закурив маленькую трубочку, сказал:
- Вот опальный фельдмаршал, это мне подарил Иокагама.
Он так называл японского военного агента, полковника Ямадзава, бывшего в походе при главной квартире (здесь Ямадзава был корреспондентом и представителем в русском штабе от Японии). Великий Князь в эти дни не знал даже о возвращении гвардии в Россию, и мы привезли ему первые об этом известие.
Во время доклада А. А. Фрезе докладывал, между прочими, что по сравнению с офицерами, бывшими в отделении, и мне следует вторую награду, но что я от нее отказываюсь, чтобы не вызывать нареканий. Я сидел на балконе, они в комнате.
- Анашка дурашка, - закричал Великий Князь и подписал представление к Станиславу 2-й степени с мечами. По возвращении в Петербург, Артур Адамович нашел, что это лишнее, что опять скажут, что Великий Князь награждает своих любимчиков. "Своя рука владыка", - я этого представления в ход не пустил. Во время доклада Великий Князь велел мне написать письмо военному министру о сохранении за ним права награждений до известных степеней, как во время похода, и когда я его изготовил, подписал и сказал Фрезе, что я все время хорошо служил.
По окончании доклада Великий Князь извинился, что ему надо уехать в соседнюю усадьбу, простился с нами, благодарил, поцеловался и, сев в желтый венский брек, запряженный четвериком вороных лошадей, уехал, крикнув мне: "Кланяйся сыновьям".
Осенью 1878 года, закончив дела, мы откланивались Великому Князю, он благодарил нас: "Спасибо за службу", мы его, что "позволил послужить при себе".
Другие публикации:
Направляясь в армию, я заехал попрощаться с отцом (Из семейной хроники А. П. Струкова)
Казак не шелохнулся, не проронил звука, только тихо отодвинулся, чтобы дать мне пройти (Из семейной хроники А. П. Струкова)