225-летие со дня рождения Александра Пушкина отметили достаточно скромно, умеренно. Не сравнить с 1999 годом, что логично. Но у нас иногда празднуют и странные юбилеи. Например, в 1937 году очень широко отметили столетие со дня убийства поэта. Еще бы, повод ведь такой радостный! Ну, за Дантеса, не чокаясь!
В СССР творилось какое-то пушкинобесие. Разумеется, пропаганда утрамбовала Пушкина - аристократа с неоднозначным отношением к монархии, очень далекого от каких-либо революционных мыслей - в прокрустово ложе собственной идеологии. Позже в студенческом фольклоре появится замечательное четверостишие, передающее советскую трактовку Александра Сергеевича:
Родился он во времена царизма
В простой семье рабочих и крестьян.
И с детских лет к заре социализма
Стремился он и не любил дворян.
Но столетие гибели поэта - конечно, с меньшим масштабом - праздновали и в русском зарубежье. В 1930-е годы наша диаспора начала редеть. Старшее поколение уходило, а молодежь, к сожалению, легко ассимилировалась. (Русские гораздо хуже держатся за свою идентичность, чем китайцы или евреи. Пожалуй, исключением являются только староверы.) Но в те годы родной язык еще никто не забыл. И Пушкин стал объединяющим фактором.
Как пишет Валерий Шубинский, в Париже еще в 1935 году организовали Центральный пушкинский комитет. Цели у него были смелые: издать собрание сочинений поэта и поставить ему памятник во французской столице. Возглавил комитет юрист Маклаков, а его заместителями (в дореволюционной терминологии - товарищами) стали Иван Бунин, бывший управляющий Министерством промышленности и торговли Михаил Федоров и лидер партии кадетов Павел Милюков. Всего же в ЦПК входило около 40 человек. Поэт Владислав Ходасевич язвительно писал, что во всем комитете Пушкина читали только шестеро, при этом у двоих от чтения в голове “произошел только совершенный кавардак”. Ходасевич в число читавших не включил ни Бунина, ни Цветаеву, ни Гиппиус, ни Адамовича, ни Шмелева, ни Зайцева.
Впрочем, странности там в самом деле были. Так, Владимир Бурцев призывал отредактировать Пушкина. “Доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит” - в этой фразе нужно было поменять последнее слово. Ведь сегодня никто не говорит “пиит”. Надо написать “поэт”, полагал Бурцев.
Милюков же предлагал не печатать “Повести Белкина” целиком. Хватит и парочки. Действительно, юбилей у Пушкина, а публиковать какого-то Белкина! Были споры о том, какие стихи включать в собрание сочинений. Ведь кроме доподлинно его произведений существовало немало строк, которые просто приписывали Александру Сергеевичу. Экс-министр Федоров считал, что надо брать все. А верный своим политическим убеждениям Милюков полагал лучшим научным подходом демократическое голосование: если большинство сочтет стихи пушкинскими, то так тому и быть.
Некоторые не выдерживали и покидали комитет. Там осталось 36 членов. Ходасевич написал такую эпиграмму, первые две строки и общий смысл которой взяты как раз у Пушкина:
В Академии Наук
Заседает князь Дундук -
А у нас их тридцать штук.
Отчего же их в Европе
Стало столько заседать?
Оттого, что каждой ж...е
Нужно было место дать.
В письме секретарю комитета Григорию Лозинскому Ходасевич предлагает шутливый проект памятника в Аддис-Абебе. Композиция выглядела бы так: предок Пушкина Ганнибал подает руку Милюкову. А на постаменте выбить барельефы со славными эпизодами отечественной истории, такими как прибытие в Петербург Ганнибал и отъезд из оного Павла Милюкова. К монументу должна вести аллея, по обеим сторонам уставленная бюстами членов ЦПК и барона Жоржа Дантеса.