Отряхнув притулившимся в углу крыльца веничком снег с обуви, я вошёл в сенцы. Темно. Стыло. Пахнет старыми вещами, это из чулана, и чем-то ещё, кислым, непонятным. Толкнул дверь в избу, тёплая волна накрыла приятным домашним духом. Спасибо тёте Вере, это она, небось, озаботилась.
- Кто там? – донеслось из передней.
Точно, голос тёти Веры, соседки. Значит, это её тень маячила в окне.
- Это я, тётя Вера, - отозвался я.
- Ой, Валера приехал! – послышались торопливые шаги и в заднюю комнату вышла полная, круглолицая женщина, на лице её читалась растерянность и пе.ча.ль.
- А у нас тут вот, - она развела руки и всхлипнула.
Сердце моё ухнуло и провалилось в пятки – неужто не успел? Опоздал?
- Бабушка? – я боялся отчего-то произнести страшное слово вслух. Никогда прежде я не сталкивался ещё так близко со см.е.ртью. Дед ум.ер задолго до моего рождения, а остальные родственники, слава Богу, были живы и относительно здоровы. И перспектива увидеть вот так, рядом, м.ё.р.т.вого человека, да ещё в одиночку заняться по.хо.ро.нными хлопотами, в которых я ничегошеньки не понимал, меня не на шутку, перепугала.
- Ой нет, нет, - тётя Вера, очевидно поняв мои мысли, замотала головой, - Баба Зина жива. Но…совсем плоха. Проходи.
Я, почему-то ступая на носочках, как балерина, и втянув голову в плечи, словно провинившийся первоклашка, последовал за нею. Бабушка лежала на высокой подушке в своей постели, утопая в облаке пышной перины. Всегда она следила, бывалоча, за тем, чтобы перина эта была тщательно взбитой и пуховой, а летом выносила и её и все подушки на солнце, «жариться». Подушки устанавливались «наполеоном» на штакетник между двором и огородом, а перина и мой матрас укладывались на крышу курятника, и там «пеклись». Ночью всё это добро следовало заносить в дом, а утром выносить снова – и так на протяжении недели.
- Теперь будя, - говорила бабка, - Все клещи прожарились.
Уж какие там могли жить клещи, я не знал, но ослушаться бабку не смел и исправно каждый день таскал постельную амуницию «жариться».
Всё это промелькнуло перед моими глазами пёстрой лентой, и, подойдя вплотную к постели, я почувствовал, как у меня защипало в носу. Эта реакция удивила меня не меньше, чем испугал вид бабушки. Я не ожидал от себя слёз. Но тем не менее, они уже текли по моим щекам, и я стыдливо отводил глаза. Баба Зина лежала передо мной такая маленькая, хрупкая, затерявшаяся в этой огромной перине, что её не сразу можно было и разглядеть. Одна лишь седая голова на подушке да птичьи лапки, сложенные на гр.у.ди, как у по.кой.ницы. Лишь медленно поднимающаяся гр.у.дь и давала понять, что жизнь теплится ещё в этом бледно-восковом т.е.л.е.
- Валера, приехал, – баба Зина неожиданно приоткрыла веки и, протянув ко мне слабую, дрожащую руку, подманила к себе.
От этих слов, которыми она завсегда встречала меня из года в год с раннего детства, я не в силах более сдерживаться, разрыдался, как маленький, всхлипывая и размазывая по щекам сопли.
- Ба, ты чего это удумала-то? – сквозь слёзы произнёс я, чтобы только не стоять истуканом.
- Время моё пришло, сынок.
«Сынок» - никогда раньше баба Зина меня так ласково не звала. Совсем горько стало на сердце.
- Садись сюда, - она указала на стул, - Чай озяб, покуда доехал? Ты ведь на автобусе?
- Да, - кивнул я, удивившись, как она узнала, ведь мы, по сути, должны были приехать все вместе, на машине, и возможно родители просто не успели ещё войти в дом. Но нет, баба Зина точно знала, что я приехал один, об этом сказали её следующие слова.
- Хорошо, что ты один приехал. Значит, я всё верно рассчитала.
Я смутился. Что бабушка несёт? Что она рассчитала? И почему рада тому, что её сын с невесткой не приехали, когда вроде как напротив должна расстроиться?
- Ба, они в санаторий уехали, никто не думал, не гадал, ты так неожиданно за.бо.лела и…
- Да будет, - баба Зина прервала мою речь, я замолчал, не зная, что сказать, а она перевела взгляд на соседку, - Спасибо тебе, Верушка, ты ступай, ступай, отдохнуть тебе надо, умаялась со мной. Теперь вот Валера приехал, он со мной побудет.
- Да, спасибо вам, тётя Вера, - опомнился я, что до сих пор не поблагодарил соседку, а ведь она столько всего сделала для бабы Зины, и печь топила, и снег убирала, и готовила. Сколько, кстати, бабушка уже лежит? Я даже не спросил об этом.
- Да чего там, - засмущалась тётя Вера, завязывая шаль, - Пойду я. А ты, Валера, не стесняйся, коли понадоблюсь, заходи. Знаешь, где искать. Поможем.
Хлопнула дверь в задней избе. Тётя Вера ушла. Размеренно тикали ходики, под их говор я столько раз засыпал, что и не сосчитать. Отражалась комната в мутноватом трюмо. На бархатной скатерти, которой был застелен стол у окна, в вазе стояли пластиковые цветы. Вокруг стола четыре стула с потёртыми сиденьями. На спинке кровати перекинута бабушкина телогрейка. Полы застелены полосатыми половичками. Всё, как всегда. И одновременно не так. Уходит из дома его хозяйка, а вместе с ней и сама жизнь. Ведь что такое дом? Это вам не городская квартира, которую можно закрыть хоть на несколько лет и уехать, а по приезду протереть пыль, вымыть полы, проветрить, и всё будет, как и прежде. Дому без хозяина никак. Попробуй, оставь его хоть на одну зиму. Промёрзнет насквозь, одичает, обживётся мышами, станут скрипучими половицы, потускнеют окна, по углам поселится сырость. Зачахнет он, как живой человек. Ибо в нём - душа. Наверное, её и называют люди Домовым. И сейчас дом явно это понимал, чувствовал, что хозяйка уходит. Сама атмосфера в избе изменилась. Дом дышал тяжело, вздыхал, пе.ча.ли.лся, утирая скупую одинокую слезу, стекавшую по стёклам влагой.
- Сынок, - от звука бабушкиного голоса я вздрогнул.
- Да, ба?
- Ты бы поел. Там Вера каши сготовила. А в холодильнике курочка отварная есть. Она мне принесла. Да я не притронулась. Не хочу. Ты поешь. Хлеб на столе, под полотенчишком, как всегда.
- Нет, ба, я не хочу, спасибо. Ты скажи лучше, что тебе нужно? Может чайку попить?
- Это можно. Поставь чайник.
Я мигом метнулся к плите, поставил разогреваться зелёный эмалированный чайник. Вот интересно – в городе мы каждые полгода меняли чайник, то он прохудится, то покроется такой накипью, что не оттереть, а бабушкин жив уже, наверное, полвека и ничего ему не делается. Может дело в качестве воды? Бабушка всегда с родника носила воду. Но это раньше, а теперь…
- Ба, а ты давно, ну… за.бо.ле.ла? И почему сразу не сообщила? Мы бы тебя в город забрали. Сейчас родители приедут и с нами поедешь.
- Никуда я не поеду, - отмахнулась баба Зина, - Здесь всю жизнь прожила, тут и по.ми.рать стану. А что не сообщила, так чего зря вас беспокоить? Вот, настал срок – и позвала.
- Какой ещё срок, ба?
- По.мр.у я утром, Валера, - сказала она так просто и буднично, словно сообщала мне о том, что сходит за хлебом завтра, пока я буду спать.
Я открыл рот, чтобы возразить, но она подняла руку.
- Не перебивай, тяжко мне говорить, холодно вот тут и давит, - она показала на шею.
- Так у тебя сердце бо.лит, ба, а вдруг ин.фа.р.кт, надо ско.ру.ю помощь вызвать! – я соскочил со стула.
Баба Зина покачала головой.
- Сядь, неугомонный. Нет у меня никакого ин.ф.ар.кта. Обычная старость. Вышел мой век. Вот и весь ответ.
- Но как, скажи мне, человек может точно знать не то что дату, а время своего ухода? – попытался возразить я. Старушка явно заговаривается.
- Всяко на свете бывает. Молод ты ещё, Валерочка. Много, ой, как много, есть на этом свете непонятного нам. Ты сам в этом скоро убедишься.
«Скоро. Опять какие-то сроки, предсказания» - мысленно пожал плечами я.
- А я ведь нарочно время см.е.рти подгадала, так, чтобы нам с тобой наедине остаться, покуда родители с Алёнкой в санаторий отбудут, - заявила довольно баба Зина.
Я остолбенел. Нет, старушке, несомненно, нужно в бо.ль.ни.цу, тут не см.ер.ть близко, тут крыша у человека поехала и знатно. Мне стало так жаль мою бабу Зину, что в носу снова защипало. Я знал её несгибаемой, сильной женщиной, а теперь она превратилась в наивного, чудного ребёнка, несущего ер.е.сь, и свято верящего в свои слова, вот что делает с людьми время.
- Не веришь, - изрекла баба Зина, - Думаешь, бабка твоя совсем головой поехала. Знаю, знаю, что так думаешь. Да чего там? Так оно и выглядит, пожалуй. Но всё-таки это истинная правда. Я сама выбрала по.ме.реть в этот день, мне нужно было с тобой повидаться. Когда родители приедут, меня уже не станет. Но ничего, к по.хо.ро.нам они аккурат поспеют, а с по.гр.еб.ен.ием тебе Вера поможет – об.м.ыть там меня, обрядить, г.р.о.б в селе я уже заказала, съездите завтра, заберёте с дядей Геной, мужем Вериным, у него газель.
Я слушал и всё больше ощущал себя героем какого-то розыгрыша или пранка, как сейчас принято говорить у блогеров. Мне казалось, что ещё минута и из-за печки выскочат парни с камерой в руках и с громким хохотом крикнут: «Видел бы ты своё лицо, братан!». Но шли минуты, а этого не происходило. Я протёр глаза, сделал глубокий вдох, сосчитал до пяти и медленно выдохнул.
- Не волнуйся так, сынок. Я быстро ум.ру, ты и не поймёшь. Лёгкую см.ер.ть мне Господь подаст. Спасибо Ему. Никого не на.му.ча.ю. А сейчас послушай уже, что хочу тебе сказать. Ночь у нас впереди долгая, всё успеем.
На кухне зашумел чайник. Я налил чаю в две чашки, достал плошку с мёдом и ложки, захватил со стола нарезанный хлеб в тарелочке и вернулся к кровати бабушки. Напою её чаем, может немного отойдёт. Пару дней перекантуемся, а там, надеюсь, и родители подтянутся. Заберём бабушку в город, к вр.а.чам. Пропишут ей пре.па.ра.ты, какие в таком случае полагаются, и всё наладится. Наверное. Я с тоской глянул на ходики. Девять часов вечера. Да, нынешняя ночь несомненно будет одной из самых длинных в моей жизни.
(продолжение следует)
Иллюстрация художник Сергей Дорофеев.
Истории, которых нет в общем доступе, можно прочитать, оформив подписку VK Donut в официальном сообществе автора.