От автора
Любимой внучке Анечке посвящаю эту книгу о моем времени и о людях, окружавших меня в этом времени.
Каждый человек, строя свое будущее, должен хорошо знать прошлое, чтобы взять из него все лучшее. И если он найдет в книге хоть что-то полезное для себя, я буду считать, что со своей задачей справился.
День промелькнет, другой. Промелькнут недели, месяцы, годы. А там, глядишь, и вся жизнь промелькнула, заставив задуматься об итогах. Каждый промельк, будь он серый и будничный или яркий и поворотный в жизни, оставляет свой неизгладимый след. Я выбрал разные промельки, и серые и яркие, но все они в какой-то степени были этапными, из них складывались характер, личность, поступки, вырабатывались взгляды на жизненные ценности. Старался взглянуть на себя со стороны, стараясь быть объективным, предельно точным в любых эпизодах, фактах, не допуская никакой выдумки, сохранил подлинные имена всех персонажей.
Мне важно было передать дух времени, давно ушедшего в прошлое, но при всей документальности создать не хронику, а полноценное художественное произведение.
Часть первая
ДВОР НА ЗЕНЦОВА
Начиная с первой советской пятилетки тихая, провинциальная Уфа с ее стотысячным населением стала превращаться в крупный промышленный центр. Выросли в довоенные годы и начали выпускать первую продукцию заводы моторостроительный, нефтеперерабатывающий, горного оборудования и десятки других заводов и фабрик. Появилось много приезжих специалистов, рабочих, строителей. Очень скоро население города увеличилось почти в три
раза. Одно лишь хромало и перешло в неизлечимо хроническую форму – это жилищное строительство. Капитальные здания вырастали медленно и, в основном, в центре города. Поэтому всюду, где возможно, на скорую руку возводились временные бараки, общежития, пристройки к другим домам без всяких бытовых удобств. (По статистике из полутора тысяч домов, принадлежащих местным Советам, в 1940 году водопровод имели 31 процент домов, центральное отопление – 4,3, канализацию – всего 3,3 процента).
Так что можно представить нашу радость, когда отцу как работнику треста «Южураллес» предоставили жилье совсем недалеко от центра – на улице Зенцова. Впрочем, по тем временам этот уголок можно было считать и окраиной. Наш отрезок улицы брал начало рядом с круто обрывающимся к реке Белой глубоким Черкалихинским оврагом и полого спускался в сторону улицы Пушкина двумя рядами утопающих в цветущих садах частных домов. Среди них резко выделялось размерами и белизной побелки продолговатое двухэтажное каменное здание с арочными воротами в центре, под вторым этажом. Ворота были железные. Дворник дядя Захар на ночь запирал их на замок, оставляя для прохода узкую, тоже железную, калитку.
До перекрестка улица была немощеной, в глубоких колеях, ухабах и рытвинах. Тротуаров как таковых не было, вдоль частных домов хозяева сложили из бросовых кирпичей, булыжников и дощечек узкие дорожки, чтобы в слякоть не утонуть в грязи, зато во всю длину каменного дома тротуар был асфальтовый, даже часть двора возле дома была залита асфальтом. Только здесь мы могли кататься на самодельных самокатах с добытыми бог весть где подшипниками вместо колес. В просторном дворе, со всех сторон огороженном высоким дощатым забором, расположились друг за дружкой три одинаковых двухэтажных дома из соснового бруса. В каждом по четыре квартиры – две на втором этаже, две на первом, между ними входные двери под деревянным козырьком, неотапливаемый коридор с лестницей на второй этаж. У каждой квартиры (все они были трехкомнатными) имелся свой балкон, а внизу, под окнами, за невысокой оградой – палисадник с цветочными клумбами, кустами сирени, акаций, жасмина. Напротив домов с правой стороны расположились длинной стеной одинаковые сараи под сплошной общей крышей – это было единое сооружение, только внутренние перегородки и отдельные двери с номерками указывали на то, что у каждой такой секции имелся свой хозяин. Здесь обычно хранились заготовленные на зиму дрова. Посреди двора между домами и сараями простиралась обширная зеленая лужайка, поросшая мягкой гусиной травкой, земля оставалась голой лишь возле каменного здания – на посыпанной песком волейбольной площадке, специальном квадрате для игры в городки и спортивном уголке с турником. Не припомню, чтобы где-то в ближайшей округе, даже в центре города, был бы еще похожий на наш такой просторный, удачно спланированный, ухоженный двор. Ясно, что принадлежал он богатому ведомству, а одним из главных богатств в республике тогда был лес. Но жили здесь не только работники лесной промышленности. Отдельные трехкомнатные квартиры занимали начальник Уфимской тюрьмы Барбашин, заведующий отделом обкома ВКП (б) Акмаев, начальник Уфимской рейдовой конторы Булгаков, начальник геологической партии Голубцов и много других руководящих работников.
Нам дали маленькую угловую комнату в последнем доме. Вещей у нас было немного. Вдоль стены разместилась нарядная, вишневого цвета двуспальная кровать, почему-то называемая в те годы варшавской, с блестящими никелированными украшениями на высоких ажурных спинках, с мягким пружинным матрацем. Всю стену над кроватью закрывал яркий шерстяной палас, сотканный когда-то моей бабушкой, с причудливыми национальными узорами и изображением родовой тамги по краям. Высокую голубую детскую коляску из папье-маше для сестренки Клары поставили рядом, так было удобнее баюкать и нянчить ее по ночам. В другом углу, напротив двери, поместилась моя детская кроватка. Нашлось место и для обеденного стола, и для вместительного комода. Рядом с ним пристроился старинный бабушкин сундук ярко-зеленого цвета, с коваными фигурными ручками по бокам, весь обитый крест-накрест полосками тонкой золотистой латуни, – его смастерил еще в пору своей молодости дед Мухаметгали.
Две другие комнаты в квартире занимали Василий Васильевич и Екатерина Петровна Бушуевы, необщительная, бездетная пара. Не припомню случая, чтобы к ним приходили гости или заглядывал кто-нибудь из соседей. С мамой тетя Катя общалась только на кухне. Мама с уважением выслушивала ее хозяйственные и кулинарные советы, но их разговоры обычно этим и ограничивались. Не было между ними обычных женских пересудов о погоде, о ценах на рынке, о соседях и прочих бытовых мелочах. Мама пыталась поделиться своими впечатлениями о новых фильмах или прочитанных книгах, узнать мнение соседки о свежих новостях, услышанных по радио, но получала в ответ короткие сухие реплики, смысл которых сводился к тому, что в прежние времена жилось и легче, и интереснее. Иногда я, приученный к свободе и общительности, заглядывал к тете Кате, вежливо постучав в дверь и испросив разрешения войти – этому она научила меня с первых дней нашей жизни здесь. Мне нравилось беседовать с ней на любые темы, наверное, потому, что она разговаривала со мной как со взрослым, а не как с надоедливым мальчишкой. Я задавал бесконечные вопросы, разглядывал многочисленные вещи, украшавшие гостиную, – картины, вазы, статуэтки и всякие другие безделушки. Тетя Катя терпеливо и подробно рассказывала, сопровождая историю каждой картины и вещицы воспоминаниями, но строго следила за каждым моим шагом. Замечания сыпались одно за другим. «Не болтай ногами и не раскачивай стул – стулья венские, с тонкими ножками и с такой же гнутой тонкой спинкой, того и гляди расшатаются. Ради бога, не трогай слоников», – они украшали лакированную подставку трюмо и все были разного роста: впереди самый большой, а за ним цепочкой выстроились остальные, последний, седьмой по счету, был вовсе крохотным. Почему-то именно он больше всех привлекал мое внимание. Мне хотелось переставить его, поместить рядом с главным слоном: детеныш обязательно должен идти рядом с отцом или матерью. Но тетя Катя пришла в ужас, когда я нечаянно уронил его, – бивни у фарфоровых слоников хрупкие и могут легко обломиться при неосторожном обращении с ними. За что ни возьмусь, к чему ни притронусь – тетя Катя сразу начинала охать и учить правилам поведения монотонным скучным голосом. Очень скоро мне это надоело, и я постепенно перестал заходить к ней в гости. Даже вторая комната, куда я ни разу не заглядывал, не вызывала во мне прежнего острого любопытства. А с Василием Васильевичем вообще ни разу толком не поговорил. Он что-то буркнет в ответ даже не глянув в мою сторону, когда я поздороваюсь, столкнувшись с ним на кухне или в коридоре, и тотчас уходит к себе, захлопнув за собой дверь. Видимо, мое существование не вызывало в нем никаких чувств. В разговорах взрослых я слышал, что в тресте он очень ценный, незаменимый работник. Он и с тетей Катей почти не разговаривал (во всяком случае, в моем присутствии). Вернется с работы, молча поужинает, усядется на диван, наденет очки и на весь вечер уткнется в газеты. Когда за стеной услышит плач моей маленькой сестренки Клары, поморщится, будто от зубной боли, процедит сквозь зубы: «За что нам такое наказание? Кончится ли это когда-нибудь?». В самом деле, малышка была несносной плаксой – то зубки у нее режутся, то животик пучит, то взыграет пупочная грыжа, то просто капризничает, требуя внимания. Мама, взяв ее на руки, всячески успокаивала, совала ей грудь, качала, напевая монотонные песенки. Ладно бы среди дня, однако и по ночам Клара ни с того ни с сего вдруг заходилась в плаче. Мама вскакивала, включала ночник и, перепеленав малышку, долго утихомиривала ее. Я-то привык: послушаю мягкий мамин голос, ее монотонные, баюкающие песенки и тотчас засыпаю. А каково было соседям?
В квартире напротив жили сверстники моих родителей, черноглазая красавица тетя Соня и ее муж Джаляй Лукманов, один из помощников наркома лесной промышленности. Люди открытые, приветливые. Наши семьи быстро подружились. У них тоже было двое детей, мальчишки Эрик и, года на два помладше него, Идик. С Эриком мы были ровесниками и с первой встречи так привязались друг к другу, что стали неразлучными на долгие годы. В самом начале знакомства мы «по-мужски» скрепили свою дружбу и «справили» новоселье. Мать с отцом переживали, что я страдаю отсутствием аппетита, врач посоветовал для улучшения работы желудка давать мне перед обедом чайную ложку кагора. Мне тоже от всей души захотелось, чтобы желудок друга начал работать лучше. Как-то раз, когда родители отправились с Кларой в детскую консультацию, оставив меня дома одного, я позвал к себе Эрика поиграть. Когда игрушки надоели, решил угостить друга сливочными подушечками – были тогда такие круглые, приятно тающие во рту конфеты из сгущенных сливок, посыпанные сверху сахарным песком. Открыл шкаф и увидел бутылку с кагором. Ага, вот чего он никогда не пробовал! Я вытащил бутылку, достал чайную ложку. Вынув пробку, налил в ложку и дал попробовать другу. Кагор ему понравился. Кагор тогда был натуральный, высшего качества. Я испытывал наслаждение, ощущая на языке его сладкий, слегка терпкий вкус с неповторимо приятным ароматом. Эрик попросил еще одну чайную ложку, затем другую. После четвертой нам обоим захотелось спать. Первым уснул Эрик, свернувшись калачиком тут же на полу. Я попытался взобраться на свою кроватку, но не смог перелезть через сетку. И тоже пристроился рядом с Эриком. Можно представить себе изумление родителей, когда они, вернувшись домой, увидели мирно спящих на полу двух пятилетних карапузов, а возле них – бутылку кагора с брошенной рядышком чайной ложкой.
Постепенно, не сразу осваивал я наш двор со всеми его обитателями. Знакомился с ребятами вне зависимости от их возраста, будь то малыши или подростки, так как любой из них являлся полноправным членом нашего общего дворового коллектива. Затем стал для меня полностью «своим» значительный отрезок улицы Зенцова. В самом ее начале, едва ли не от края оврага и до угла Красноармейского переулка, стояла особняком большая раскидистая изба, не похожая на жилые дома, – с высокими окнами, разделенная на несколько комнат с ученическими партами – это была моя начальная школа № 35. На углу улицы Пушкина долгие годы оставался знаковым местом двухэтажный красный кирпичный дом, где располагался единственный на всю округу продовольственный магазин – он снабжал нас продуктами как во время войны, так и в первые послевоенные годы. Неподалеку, на правой стороне улицы, в красивом бревенчатом доме, богато украшенном кружевной резьбой (бывший особняк какого-то купца), был открыт татаро-башкирский детский сад, куда родители водили меня с пяти лет. Разговаривали, пели песни, читали стихи только на родном языке.
На этой же улице, всего в трех кварталах от нас, дали прекрасную трехкомнатную квартиру маминому старшему брату – моему любимому дяде Гафуру. Мы теперь часто ходили к нему в гости. Загира-апа, его новая молодая жена, по профессии была поваром и готовила такие вкусные блюда, от которых даже мне, закормленному и капризному в отношении еды баловню, трудно было отказаться. В том доме у дяди родилась дочь Эмма, а немного погодя появилась на свет еще одна дочь – Лилия. Очень уж хотелось ему мальчика, но в дальнейшем тетя Зоя опять «порадовала» его двумя девочками – Риммой и Луизой. Поэтому, наверное, у него было ко мне особое отношение и баловал он меня как родного сына.
Заканчивалась для меня улица Зенцова чуть дальше дома дяди Гафура – самым большим в тех местах четырехэтажным зданием – мужской средней школой № 10, где я проучился до девятого класса.
Обо всем этом я рассказываю так подробно потому, что здесь протекали мое детство и отрочество в те нелегкие, но счастливые годы. Уже давно исчезли эти дома с живописным двором, перестал существовать «мой» отрезок улицы Зенцова, ныне полностью поглощенный массивами новых микрорайонов вплоть до пересечения с улицей Коммунистической, и помнить прежнюю местность могут теперь только старожилы – дети тех давних лет, дожившие до моего возраста.
Продолжение следует...
Автор: Рим Ахмедов
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.