...Каменоломни. Пристань.
От реки пахнет тиной, от моря — гниющими водорослями. Два стражника волокут под руки (да какое волокут — несут безо всяких усилий) старика. Так отощал, что кажется — невесомое тело плывёт по воздуху.
Плывёт живым крестом, не касаясь земли: ни следа не останется в мягкой белой пыли. Только ноги стражников взбивают мел, только отпечатки их сандалий по бокам. Между ними — звенящий от зноя воздух.
Правая рука старика, свисая из драного рукава, колеблется в такт их шагам. То влево-вправо, то вверх-вниз, сама движется усохшая пергаментная кисть.
Рабов согнали на пристань после долгого дня под палящим солнцем. Обсыпаны известковой пылью, безмолвны.
Немы.
Но эта рука...
Один за другим люди склоняют головы, видя движение, совершаемое само собой: вверх-вниз-вправо-влево. Кто-то крестится сам, получая удар плетью. И упрямо крестится снова, пока кровь прокладывает тёмную дорожку по меловой пыли на рассечённой спине.
Путь лодки от устья реки до дальнего мыса неблизок, но вот кончен и он.
К ногам старика привязывают камень, вытесанный кем-то из рабов — возможно, сегодня.
Когда стражники скидывают тело за борт, сначала на миг вздымаются на ветру редкие волосы. Потом брызги, их немного.
Правая рука уходит под воду последней, и волна завершает движение кисти: вправо-влево.
Благослови, отче Климент.
...Потом я вижу мальчика, который спит в храме Димитрия Солунского на каменном полу у серебряной гробницы святого.
Отец, войдя с улицы, хмурится прямо с порога: строители должны сбивать со стен мозаику, которой иконоборцы заменили прежние росписи. Но после обеда рабочие обнаружили тут ребёнка — и не стучат, боятся потревожить.
Городской глава слывёт человеком совсем не мягким, и работа есть работа, но не прогневается ли, что разбудили его младшего сына?
А ведь разбудили.
Отцовские шаги разбудили, резкий голос разбудил.
Мальчик открывает глаза. Снова видит над головой мозаичные надписи — тут и там зияют пробелы.
Молотки загремели, крошат буквы, и тогда Константин спрашивает: отец, зачем они убирают имя Божье, уничтожают Бога?
...Вижу фигуру резчика по камню на холодном ветру в Херсонесе.
Что ему ветер: на Севере, откуда он добирался сюда, чтобы работать в гробницах, такой и летом задует. А про зиму и говорить нечего, не видали тут таких холодов.
Вытёсывает руны на мягком известняке, не замечая, как издали за ним наблюдает юноша. Тот беззвучно шевелит губами, как будто не шорох и звяканье металла о камень слышит, а звучание рун.
Как будто читает — и радуется внезапному пониманию чуждых знаков как родному голосу.
...Вижу того же юношу, любимца главного смотрителя императорской библиотеки в Константинополе, на рассвете у мечети.
Прежде чем начинать переговоры о судьбе христианских пленников, мусульмане должны совершить молитву.
И пока взлетает голос с минарета, солнечный луч прожигает золотую вязь надписи по фасаду. Нет бога кроме Аллаха — одна за другой загораются и плавятся текучие буквы языка, который он постигал всю промозглую зиму на таврическом берегу.
От этого жара, от духоты, навалившейся на затылок, от текучего солнечного пламени кругом идёт голова, подгибаются ноги.
И посланник императора падает на колени в раскалённую белую пыль без единого слова.
...Вижу согнутого болезнью, почти не владеющего правой рукой мужчину, который кладёт на алтарь базилики в Риме поднятые с морского дня в Херсонесе мощи Климента.
И книгу кладёт — богослужебную книгу, но не на латыни.
Папа Римский заносит руку для благословения.
...Вижу брата над его постелью в момент наречения Кириллом — перед смертью.
Вижу того же брата в застенках крепости, когда он упрямо, из года в год отмечает на стене камеры каждый новый рассвет в заточении — пока в Моравии всё громче звучит германская речь, пока в недрах единой прежде церкви ширится трещина раскола.
Однажды он выйдет отсюда, чтобы продолжить начатое. А не станет его — продолжат ученики: славяне от запада до востока и с севера на юг говорят, понимая друг друга.
Если по карте — это вправо-влево, вверх-вниз...
Когда-нибудь я об этом, наверное, напишу.
"Эхо" — только начало.
Предисловие.