Григорий Иоффе
Часы урочные
Отрывок из фантастического романа
30 января 198… года – 27 января 1837 года
…Да, так с чего я начал? Ага, с Ольги Викторовны. Она вошла в класс. Платье такое – не заметили? – что-то в нем под девятнадцатый век. И я вдруг понял… ощутил, сообразил – не знаю, как точно сказать: что они похожи. Как, почему? Не знаю. Похожи – и всё. Хотя Пушкина жену я не видел, может быть – еще увижу. Портреты, конечно. Но портреты – не то. Между портретами Натальи Николаевны и Ольгой Викторовной – сами судите – ничего общего. Но… Когда она вошла в класс, я понял, что должен, обязан увидеть Пушкину. Зачем – не знаю. Должен! Это было такое дикое, неистовое желание – я все забыл, что вокруг делается, что урок идет…
И оказался там. Будто часы только что ударили половину двенадцатого. И я опять один в кабинете. Но теперь у меня цель: увидеть ее! Из кабинета – в переднюю, оттуда в столовую. Там – горничные уже убирали со стола. И Пушкин был там. А ее – не было. Пушкин прохаживался вдоль окон, резко, как бы вприпрыжку. Поглядывал то на набережную за окно, то на горничных. Он переоделся. Был в белой рубашке с открытым воротом, в клетчатом халате. И две кисточки. Они свисали из-под круглого воротника халата. Какие-то совершенно никчемные кисточки. Зачем, для чего? Глупость какая-то. Но главное – сам он совсем другой. Будто моложе стал.
Когда он с камердинером об этих булках разговаривал, это было видно, он как бы роль играл, и играл местами фальшиво, и его что-то давило, угнетало. Что-то не сходилось в жизни с его желаниями, возможностями. Так, наверное. А тут – ходит, песни поет. Знаете, что он пел? У меня… волосы дыбом… Веселая такая песенка – песенка Дженни. «Если ранняя могола суждена моей весне…», вы знаете, из «Пира во время чумы». Допел – и стоит, в окно глядит.
Горничные ушли. Все шторы на окнах подняты. С улицы в комнату рвется свет зимнего утра. Да нет – уже дня. Дома на противоположной стороне Мойки освещены солнцем. Я встал у другого окна. Проскакал извозчик. Прошел прохожий, потом еще несколько, все какие-то серые, неприметные. И вдруг – военный. Я заметил, хотя и не глядел на Пушкина, но заметил, почувствовал, как он встрепенулся. А военный приостановился… и свернул в наши ворота. Пушкин – в переднюю. Дверь нараспашку. И с лестницы – сначала громкий, на высокой ноте, голос Пушкина. Потом неторопливый басок. Я сделал несколько шагов, встал в дверях. Маленький Пушкин шел впереди, держал военного под правую руку и тянул за собой, хотя тот вовсе и не упирался. А левая… Да я уже и лицо узнал! А левая у Данзаса была подвязана. Последствия ранения в турецкую кампанию.
Он – в кабинет. Я – за ними. Продолжая уже начатый на ходу разговор. За точность не ручаюсь. Примерно так:
ПУШКИН. …И теперь Д’Аршиак засыпает меня письмами, требует секунданта.
И закрыл дверь на ключ.
ДАНЗАС. Скажи же толком: с кем, почему, когда?
ПУШКИН. С бароном Геккереном-младшим, известным также под именем Дантес… Признаюсь тебе, я не хотел замешивать своих. Вчера у Разумовской просил англичанина Меджиниса. Он слывет человеком нрава честного. Вероятно, потому и счел долгом благородно отказаться. Пишет: раз мир невозможен, то невозможно и его участие. Ну да бог с ним. Время не терпит. Все решится сегодня же. Надеюсь на тебя. Всякое промедление будет рассмотрено Геккеренами, как отказ… Выручай же друг, выручай!
Данзас встал. Они глядели друг другу в глаза. Глаза Данзаса горели на бледном лице, как… Я вспомнил песню Дженни… Такой взгляд – будто оттуда. И здоровой рукой все мял и мял свои усы. Наконец спросил: «Пистолеты готовы?»
У Пушкина опустились плечи: будто скинул тягостный груз.
– Я позаботился, – сказал он. – Будут к сроку.
И тут ударили часы! Его слова о пистолетах – и часы. Я… это так страшно… Я не смог двинуть ни рукой, ни ногой. Не знаю, с чем сравнить. Во сне так бывает. Будто ты в яме, и тебя засыпают землей. Сверху думают, что ты мертвый, и кидают, кидают. А ты живой. Но ни сказать, ни двинуться. А они все сыплют и сыплют. Лопату за лопатой…
Пробило двенадцать раз. Слушали молча, и каждый, наверное, считал про себя удары. Нарушил молчание Данзас. Взглянул на часы, как бы проверяя счет, и сказал:
– Поеду переоденусь. Часа через полтора мы сможем встретиться.
– Прекрасно, душа моя, – сказал Пушкин и бросился вперед – отпирать дверь.
Договорились сойтись на Мало-Конюшенном мосту.
Данзас вышел.
Пушкин позвонил. Вошел камердинер.
– Мыться, одеваться, – бросил Пушкин и вышел вон.
И опять я остался один. Он все время уходил от меня. Я опять вспомнил о ней. Что должен ее увидеть. Зачем? Почему? И что это могло изменить? Не знаю.
Опять передняя, столовая гостиная. Белый свет январского полдня и темно-голубой цвет стен. Голубое сияние. Таинственное, погребальное.
И – полная тишина в квартире.
Пока не заплакал, где-то в дальних комнатах, в детской, наверное, ребенок. Я вспомнил и посчитал: сегодня 8 месяцев и 4 дня, как родилась их младшая дочь Наталья. Тоже Наталья? Как мать. «Чистейшей прелести чистейший образец». Загадочная Н…Н…П… «Чистейшей прелести…» Кем же, какой же надо быть, чтобы тебе посвятили такие стихи?! В тот миг мне казалось, что вот-вот я разгадаю эту тайну. Ведь я уже почти видел ее – там, на уроке!..
Я стоял перед ее дверью. Я протянул руку. Медленно, бесшумно открывалась она. И опять было тихо: ребенок умолк. Молчала и комната, пустая, полутемная. Шторы опущены. Опущен занавес! Антракт. Я бросился назад, к кабинету. Я не был невесомым. Я был тяжелым. Ухали по вымершим комнатам шаги. Я не был призраком. Скрипел, стонал под сапогами паркет.
Задыхаясь, встал перед открытой дверью. Опять – эти закрытые двери! Послушал, дожидаясь, пока стихнет поднятая мной буря звуков. И опять тишина. И вдруг – взрыв, выстрел! Я распахнул дверь, и… Как говорят в таких случаях? Остолбенел. Пушкин сидел у стола и спокойно занимался ногтями, как будто собирался в театр, или на бал. Стопки книг слева от него не было. Видимо, нечаянно он столкнул ее на пол. Там книги теперь и лежали, рассыпавшись. А он и не заметил ничего, увлеченный ногтями. Или не захотел заметить. Но что ногти! Сам он опять был другим! Он преобразился, как преображается актер, прошедший сквозь руки гримера. Лицо, серое утром, посветлело, словно впитало в себя отсвет белой сорочки. Свежесть всего облика четко подчеркивали черные жилет, брюки и галстук. Блестели чуть влажные рыжеватые волосы. Долго ли это продолжалось?
Но вот он встал, отложив пилку и щипчики. Надел приготовленный на стуле сюртук. Передернул плечами, как бы уминая их в пустоты одежды. Застегнулся. Из стола, из открытого ящика вынул несколько исписанных листов, рассовал по карманам. Оглядел себя. Нашел на рукаве пушинку. Дунул брезгливо. Она не поддалась. Тогда щелкнул по ней пальцем. И пошел к выходу. Прямо на меня. Едва успел отскочить. В передней громко закричал: «Петька, бекешу!» Пришел слуга с бекешей, помог одеться.
Я глядел на них и судорожно соображал: что делать? А мне, мне что делать? Ни шапки, ни пальто. Мороз, я помнил, в тот день всего четыре градуса. Всего. Да далеко ли без пальто? Там… Черная речка… Он уже спускался по лестнице, когда часы сзади, из кабинета, ударили один раз. И тут же другие, из столовой, что ли? Тоже – один. Я бросился вниз. И столкнулся с ним. Он поднимался – плохая примета, – словно бой часов что-то напомнил ему, словно проститься с кем-то позвал.
Я стоял теперь внизу один, там, где кончалась лестница. И тут… Там стоял сундук. На сундуке лежал тулуп. На тулупе – старая заячья шапка. Бабочка, вот она, подумал я. «Соловей мой, соловей». И вдруг я почувствовал – кто-то смотрит. Ну да, сверху, с лестницы, глядел на меня камердинер. Молча и укоризненно. Похожий на Славку. Я не смог выдержать этот взгляд. Сундук? Сундук стоял на месте. И тулуп лежал там. Камердинер? Его уже не было. А сундук был. Сколько минут прошло… Не знаю. Очнулся, услышав стук шагов. В медвежьей шубе поверх бекеши по лестнице спускался Пушкин.
Я бросился к тулупу!..
1986
И еще один отрывок из неопубликованного романа "Часы урочные". Дуэль.