Григорий Иоффе
Лекции, практические занятия, экзамены – вся эта рутинная студенческая жизнь, наконец-то, была оживлена в первые дни четвертого курса, когда начались семинары по специальности (история русского языка или история русской и советской литературы) у преподавателей, которых мы выбирали сами. Особенно это было важно для тех, кто из двух «зол» – дипломная работа или госэкзамены по языку и литературе – выбирал диплом.
Я пытался представить госы: как опять буду сидеть за учебниками, снова повторять сто раз перечитанное, чтобы потом две трети из этого напрочь забыть… Такая скучная перспектива меня никак не устраивала. Нет, мне надо было творить, искать что-то новое, а главное – писать! К тому времени я уже работал в газете и мне это нравилось.
И тема, которой я хотел заниматься, уже маячила над невским горизонтом неким смутным облаком. Нет, темы не было. Был автор. Конечно, Гоголь! Оставалось определиться: куда податься? Точнее, к кому?
Выручила Лена Пролет. Она уже тогда начала свое служение музею Пушкина и тоже была нацелена только на диплом, в отличие от большинства девчонок нашей группы, для которых представить, что для диплома нужно будет что-то писать, искать нужные материалы по библиотекам, да потом еще анализировать собранный материал и кому-то что-то доказывать… Да лучше посидеть, позубрить месяц перед экзаменами, да и с плеч долой! Будущему школьному учителю дипломы не нужны!
А у Лены уже и тема была: «Сказка о попе и о работнике его Балде». Что-то такое она уже подсмотрела в пушкинской сказке, чего еще никто не высмотрел. Так что интересы наши были столь же параллельны, сколь были параллельны в своем времени начала XIX века два великих писателя. Тем удивительнее для меня было ее предложение: идем к Серману, на XVIII век!
Что касается XVIII века – эта идея мне в целом понравилась, я с удовольствием читал произведения той эпохи, мне нравился несколько витиеватый, еще не совсем русский, каким он стал после Пушкина, язык Кантемира, Тредиаковского, Ломоносова и Державина. Я купил толстенный, незадолго до того опубликованный том «Русская литература XVIII века», который и сегодня стоит у меня на полке над рабочим столом и до которого я могу дотянуться, не вставая со стула. И еще свеж был в памяти экзамен по восемнадцатому веку, где первым вопросом был Фонвизин с его «Недорослем», и как я, пока сидел и готовился отвечать, придумал заворот про старика Стародума, образом которого Фонвизин якобы продолжил ломоносовские идеи о том, что российское могущество прирастать будет Сибирью… Доценту Ионину эта идея так понравилась, что он даже не стал меня слушать по второму вопросу билета, поставил пять и захлопнул зачетку..
Другое дело – Серман. И кто это вообще такой? Почему к нему? С нашими Гоголем и Пушкиным.
Но Лена что-то знала. Она сказала только: «Не пожалеешь!»
Других идей у меня не было. Мы записались на семинар к Илье Захаровичу Серману, и уже с первых минут нашего с ним знакомства он меня очаровал и загипнотизировал. Боюсь назвать себя его учеником, но за два года я действительно многому у него научился. Но даже не в этом дело. Само общение с этим человеком всякий раз было праздником. Тихим, уютным, многозначным, напитывающим новыми идеями и мыслями…
Позволю себе прежде, чем продолжить, небольшую цитату:
«Мой отец был одним из тех людей, чье прошлое было несомненно богато событиями. Но его внутренняя жизнь была скрыта от окружающих за его уравновешенностью и спокойной и невозмутимой внешностью. В ответах на вопросы личного характера краткость и сдержанность его ответов заводили любопытствующего в тупик и пресекали все последующие попытки это сделать».
Из статьи Марка Сермана, посвященной 100-летию его отца, 2013 год.
Читать онлайн «Свободные размышления. Воспоминания, статьи», Илья Серман – Литрес (litres.ru)
За серьезностью, иногда полуулыбкой Ильи Захаровича скрывалась, о чем мы и понятия не имели, не просто биография ученого, за ними скрывалась целая эпоха, практически весь ХХ век со всеми его коммунистическими победами и провалами в средневековье.
Тогда начало наших занятий совпало с выходом в издательстве «Наука» монографии И.З. Сермана «Русский классицизм: поэзия, драма, сатира»: вот вам, ребята, пособие к нашему семинару. Все его семинаристы тут же ее купили и принялись читать. И тут же поняли, что трех филфаковских курсов для понимания этого произведения маловато. Уже это наводило на мысль, что перед нами человек далеко не такой простой, каким мы видим его на занятиях. Я тут имею в виду прежде всего его манеру общения, или, если сказать точнее – безманерность и абсолютную безвысокомерность.
Он, это было заметно, не глядел на мир свысока, изображая из себя небожителя, в том числе и на нас, недоучек, еще не нюхавших литературоведческого пороха. Которого сам он нанюхался за десятерых. И не только литературного, но и самого натурального, в 1941–42-м на Волховском фронте, где был контужен, после чего списан в запас. И вернулся к науке, и в 1944-м защитил в Ташкенте кандидатскую диссертацию по «Преступлению и наказанию» Достоевского. Как прелюдию к Нюрнбергскому процессу.
Профессор, доктор филологических наук, он был чернорабочим этих наук, и за что ни брался, везде достигал успеха, ориентируясь одинаково легко и в русском классицизме, и в золото-серебряных веках, и в современной литературе: Петр I, Ломоносов, Фонвизин, Карамзин, Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Лесков, Мандельштам, Горький… Причем, далеко не всегда он приходил к своим героям-авторам самостоятельно, подчас это была подённая, вынужденная работа, когда надо срочно выручить кого-то из коллег или помочь в срок выпустить какое-то издание.
Поначалу нас удивляло, что Илья Захарович, как мы считали, специалист исключительно по XVIII веку, легко ориентируется в литературе вообще. Общаясь с ним, ты понимал свою ничтожность перед его энциклопедическими знаниями, хотя никогда, даже взглядом, он не намекнул нам на наше невежество. Он давал нам шанс.
И он с интересом принял идею, с которой я к нему пришел. Идея была проста: раз уж я оказался в этом семинаре, то и тема должна касаться XVIII века. Но и не отказываться же от любимого Гоголя! Так родилось название будущей работы: «Н.В. Гоголь и русская литература XVIII – начала XIXвека». Когда я стал погружаться в литературные бездны, в фонды Публичной и Театральной библиотек, я понял, что замахнулся на труд, который мне не только за оставшиеся три года учебы, но, может быть, и за всю оставшуюся жизнь не осилить.
Илья Захарович посоветовал ограничиться детством и юностью писателя, и так, уже к концу работы, на титульном листе диплома, появились скобки: (1809 – 1828 гг.). На 4 и 5 курсах я написал две курсовые работы («Отец, соседи, учителя» и «Театр и драматургия»), которые потом стали первыми главами диплома, уже на 6-м курсе, и уже без Ильи Захаровича, под руководством его преемницы Натальи Дмитриевны Кочетковой, дописал еще две главы: «Круг чтения» и «Первые опыты».
Титульный лист диплома
Наталья Дмитриевна в этой истории появилась неожиданно. По каким причинам исчез из университета Серман, мы не знали, дошел слух, что дочь его уехала в Израиль. Как следствие – запрет на преподавательскую работу и последующее его увольнение из ИРЛИ – Пушкинского дома «за политическую неблагонадежность», и далее –вынужденная эмиграция вместе с женой, писательницей Руфью Зерновой.
Это был уже второй удар советской властью по их семье. В самый разгар борьбы с космополитизмом по доносам, причем, своих коллег, оба они были арестованы в апреле 1949 года. Случилось это буквально через два месяца после того, когда из Пушкинского дома в ЦК ВКП(б) поступило коллективное письмо с сообщением о разоблачении антипатриотической группы литературоведов и филологов. Б.М. Эйхенбаума, В.М. Жирмунского, М.К. Азадовского, Г.А. Бялого, учителя Сермана Г.А. Гуковского (который через год умер в тюрьме) обвинили в формализме и прочих грехах, а еще в том, что они скрывают свою истинную национальность и пишут в анкетах, что они «русские».
Основанием для обвинения Сермана и Зерновой были записанные через подслушивающие устройства их домашние разговоры. В сентябре 1950 года Серман был уже на Колыме, где отсидел до 54-го, когда освободился по амнистии, а в 1961 году реабилитирован.
Их малолетних сына и дочь после ареста забрали родственники, что спасло их от определения в детдом для детей врагов народа. Что это такое, знаю не понаслышке: когда в 1943 году арестовали мою бабушку, ее 11-летняя младшая дочь, моя тетя, осталась одна у чужих людей в кубанской станице Старощербиновской. И попала в подобное учреждение, где вместо учебы работала на ткацкой фабрике.
В Израиле Илья Захарович, можно сказать, прожил свою вторую жизнь (или третью?), почти 35 лет, и умер в 2010 году. Все эти годы работал, был профессором кафедры русской и славянской филологии Еврейского университета в Иерусалиме, читал лекции в университетах США, Франции, Италии, Германии…
Илья Серман и Руфь Зернова
Фотографии из интернета