Девочка заворожено смотрела на фотографию в светлой рамке. Она даже несмело протянула руку, чтобы пальчиком потрогать стекло, за которым скрывалось изображение. С явным намерением провести по контуру лица, волос… Но, видимо, не осмелилась – лишь вопросительно повернулась к Надежде.
– Это артист? – простодушно спросила она.
– Нет, это мой папа.
Она наткнулась на этого ребёнка, выходя из квартиры. Вернее, споткнулась об неё, лежащую, скорчившись, на коврике у двери. И, похоже, никакого дискомфорта не испытывающую. Попросту спала. Надежда даже сначала не поняла, что это девочка – из-за бесформенной одежды, в которую была одета. И лишь когда та, часто моргая глазёнками, пружинисто распрямилась, едва доставая ростом Надежде до груди, она со своим двенадцатилетним педагогическим стажем распознала в сорванце девчонку. Окинула её с ног до головы внимательным взглядом. Увидела скованную позу, сведённые вместе коленки и руку, непроизвольно прижатую к низу живота – и всё поняла.
– Хочешь в туалет? Пойдем.
Когда та «облегчилась» и, неся на отлёте после мытья руки, несмело вышла к ней в комнату из сумрачной прихожей, то и увидела этот портрет. Он заинтересовал её. Надежда, между тем сунула в руки девчонки разрезанную пополам булку с колбасой и сыром. Девчонка не жеманничала, не отказывалась – сразу впилась в еду зубами.
– Ты почему под дверью спишь?
– Да я не нарочно, – немного невнятно из-за жевания принялась оправдываться та.– У вас просто коврик новый, чистый, и ещё мягкий. Вот я и задремала. А я вообще-то к бабе Саше, вашей соседке.
– Ох ты, – Надежда даже схватилась за голову. – Долго бы тебе пришлось её ждать. В первую городскую её увезли. Вот прямо накануне.
– Ой. А первая городская – это где?
– Слушай, я так с тобой болтая, на работу опоздаю. Так что пошли-пошли. Первая городская – это конечная автобуса «шестёрки». Так что не промахнёшься. Давай, иди, удачи.
И когда уже щёлкнул замок и нежданная гостья стала спускаться по лестничному маршу, Надежда спросила вдогонку
– Зовут-то тебя как?
– Анастасия, – бросила девчонка через плечо.
Вот так. Не «Настя», не «Настёна», а именно Анастасия. Как принцесса царских кровей. Та вернула вопрос Надежде:
– А вас как?
– А я - Надежда Сергеевна.
Показалось ей, или эта Анастасия в самом деле пробурчала под нос «О, училка, блин…». Ну и ну. Ребёнок. Тот ещё, видимо, ребёнок. И с учителями у ребёнка отношения, видимо, не задались. Мягко говоря. Так что от этой утренней встречи и от общения осталось какое-то странное послевкусие, а сама девчонка весь день не выходила у Надежды из головы.
Напрасно она думала, что их утренняя встреча не будет иметь никаких последствий – потому что когда она вернулась домой, Анастасия сидела на подоконнике на пролёт ниже их площадки, обняв руками колени . Казалось, дремала. Но нет – когда шаги женщины приблизились к ней, девочка подняла голову и посмотрела на неё своими ясными, светлыми глазами.
– А ты что, опять здесь? – спросила Надежда строго. – Неужели бабу Шуру выписали? Или обещали выписать?
– Нет, - Анастасия помотала головой.– Просто не хочу домой возвращаться.
– Вот ещё глупости, – рассердилась Надежда.– Родители, наверное, с ума сходят, ищут тебя. Да ты ведь и школу, наверняка, пропустила?
– У меня нет родителей, - спокойно, без всякого вызова и без рисовки (вот, дескать, бедная сиротка перед вами, тётя училка) ответствовала: "Я у тётки Вали живу".
Надя, одолевшая этот последний лестничный марш и стоя уже у самой своей двери, обернулась.
– Значит, тётя с ума сходит.
– Не-а, – девчонка будто поддразнивала её. – Я же ей сказала, что я к бабе Саше. А баба Саша тётке тётка. У тёти Вали мамы тоже давно нет. За меня не беспокоятся. Даже рады, наверное, что ушла.
Надежда между тем открыла дверь и готова была скрыться за ней. Но она медлила. Не могла оставить девчонку за дверью. Было её жалко оставлять одну, никому не нужную на лестничной площадке. Наверное, сказывался нереализованный материнский инстинкт. Она приглашающе мотнула головой вглубь квартиры: «Заходи!»