Предыдущую главу читайте здесь.
1
Война в Испании шла уже два года. «Ферзь» видел, что республиканским войскам не удается справиться с фалангистами, которые не только успешно защищались, но и удерживали в своих руках стратегическую инициативу. Во многом их успехи были обеспечены сплошным потоком поставок германского и итальянского оружия. Советский Союз не мог оказывать открытую помощь, но находил возможность отправлять замаскированные под пассажирские суда транспорты для поддержки республиканцев боевой техникой и добровольцами. Сотни советских самолетов, танков, орудий участвовали в битве с фашистами на испанской земле.
Стараниями ведомства Канариса о такой поддержке знало германское руководство, и немцы сгущали краски вокруг этого факта, чтобы оправдать собственную военную интервенцию в пользу мятежников. Гитлер и Геббельс отдали секретное указание германским газетам публиковать на первых страницах под аршинными заголовками материалы об угрозе советского большевизма Европе в целом, и Испании – в частности. Под ширмой из рассуждений о советской угрозе правители в Берлине распорядились ввести в стране двухлетнюю воинскую повинность, что в два раза увеличило численность вермахта.
«Ферзь» располагал секретной информацией, что Германия поставляла вооружение как генералу Франко, так и его противникам. Однако в отличие от фалангистов республиканцы получали через созданные абвером подставные фирмы заведомо непригодную к использованию технику. Канарис вовлек в авантюру и его. Разведчику приходилось много колесить по дорогам Испании, что в условиях войны было приключением весьма рискованным. По указанию шефа абвера он встречался с профессиональными торговцами оружием, международными авантюристами, штатными сотрудниками абвера, и не все встречи заканчивались мирно.
О поставках республиканцам бракованного оружия он информировал Центр, и Тихонов со своей стороны предпринял усилия для исправления ситуации. Ему удалось обнаружить в порту прибывшие ящики с клеймом концерна «Рейнметалл», где хранились не принятые на вооружение вермахта устаревшие пулеметы МГ-29 и отправить всю партию в мастерские для ремонта, а не на фронт, где партия не стреляющего оружия была бы оплачена кровью сотен бойцов. Другая история, связанная с закупкой испанским правительством трех сторожевых катеров фирмы «Люрссен» постройки времен Мировой войны, имела неприятные последствия для самого «Ферзя».
Причастный к доставке катеров в Картахену источник сумел предупредить Тихонова о германском сюрпризе. Советские судомеханики не погнали катера на морские испытания, а в закрытом цеху судоремонтного завода осмотрели «от киля до клотика» и распознали, что у работавших на них бензиновых двигателях «Даймлер» на больших оборотах из баков растекалось топливо, создавая угрозу воспламенения и взрыва. Пришлось отправить быстроходные «Люрссены» в ремонт, потребовавший много времени.
В эти дни «Ферзю» назначил конспиративную встречу один из новых компаньонов по доставке оружия в Испанию – штатный сотрудник абвера. Ни истинного имени, ни воинского звания он не сообщил, представляясь при встрече как «Дитрих». «Ферзя» компаньоны называли «Юргеном», как его представил своим «флибустьерам» Канарис. Общаться с «Дитрихом» не хотелось, уж очень желчен и раздражителен был этот прусский блондин-ариец. В Испании его всё раздражало: жаркий климат, пыльные дороги, забывчивость и необязательность местных жителей, отсутствие привычного германского комфорта. Прицепившись к какой-то мелочи, мог полчаса брюзжать и доказывать свою правоту.
Встреча с «Дитрихом» не радовала, но отказаться было нельзя: таковы установленные правила игры. Речь на встрече могла пойти о начале новой тайной операции с оружием.
В действительности же пришлось говорить об операции завершенной.
Место для встречи было подобрано в укромном уголке недалеко от берега моря. «Ферзь» прыгал с камня на камень, удаляясь от огней барселонского порта, и пришел туда первым. Через несколько минут по горной дороге неторопливо спустился абверовец, который приехал на машине, но оставил ее где-то наверху. Дитрих выглядел заметно выпившим, он демонстративно достал из пиджака фляжку, предложив «Ферзю» хлебнуть коньяку. Отказ мгновенно вывел его из себя, он с издевкой раздраженно заговорил:
– Ох, какие мы чистюли! Выпить с коллегой мы брезгуем! Конечно, Юрген, ты везде стараешься остаться чистеньким. Тебя же шеф не заставляет, как меня, бегать по грязным дорогам и вонючим деревням, чтобы следить за передвижениями красных, считать их танки, броневики и автоцистерны с бензином...
«Ферзь» стоял спокойно, заложив руки в карманы, но решил прервать монолог, который мог продолжаться долго:
– Оставь обиды при себе, Дитрих, у каждого – свои задачи. К тому же, хочу сообщить, что я не служу, как ты, а работаю на добровольной основе. Шефа знаю сто лет, он мне не приказывает, а только просит помочь в том или ином вопросе. Тебе известно, что я занимаюсь поставками оружия, а остальное тебя не касается…
– Вот как, значит, ты – любимчик шефа! И, наверное, считаешь, что я должен низко кланяться тебе в знак уважения. Но ты ошибаешься. Я знаю кое-что такое о твоем участии в поставках оружия, что изменит отношение герра адмирала к тебе.
– Ты – пьян, поэтому говоришь глупости, которые нельзя произносить вслух. Пускай мы здесь одни, но и у камней могут быть уши. Ты как профессионал должен это знать.
– Да, я – профессионал, поэтому хочу вывести тебя на чистую воду…
– Мне надоело слушать твой пьяный бред, поэтому я ухожу. Поговорим, когда ты протрезвеешь.
– Нет! Ты не уйдешь и ответишь мне сейчас, – угрожающе воскликнул абверовец, достал из кармана «бульдог» и навел ствол на собеседника.
Как можно более миролюбивым тоном «Ферзь» спросил:
– Что я тебе должен ответить, Дитрих? Что ты обо мне придумываешь?
– Скажи мне, коллега, что произошло с катерами «Люрссен», которые мы с тобой сбагрили красным? Они должны были взорваться на ходу один за другим, но на республиканском флоте никто не знает о диверсиях. Я наводил справки через своего человека. Он сказал, что взрывов не было. Почему?
– Причем здесь я? Сбагрили и сбагрили… Об их дефектах я не знал. Может быть, это твой человек по твоему совету их починил? А ты на меня свалить хочешь…
– Нет, Юрген, не я, а ты посоветовал красным отремонтировать катера. Я наблюдал за тем, как ты ходил в контору порта.
– Да. Ходил туда, чтобы оформить документы о приеме техники. У меня была такая задача, что здесь не так?
– То не так, Юрген, что ты работаешь на красных и сейчас в этом признаешься. Иначе я вышибу тебе мозги.
– Я повторяю: ты несешь пьяный бред! Мне не в чем признаваться.
Дитрих поднял ствол на уровень лица «Ферзя» и произнес:
– Считаю до трех и стреляю, если ты не признаешься!
– Ты – сумасшедший! Будешь отвечать перед шефом.
– Зачем? Я сброшу твой труп в море, и дело с концом. Одним предателем меньше станет. Итак, я считаю: раз, два…
Рядом хлопнул негромкий выстрел. Дитрих упал лицом вниз и не шевелился. Его затылок обагрился кровью.
По звуку «Ферзь» определил, что точку в споре поставил дамский «браунинг» Сильвии. Она предупреждала, что будет ждать окончания встречи неподалеку на всякий случай.
«Метко стреляет, чертенок», – подумал разведчик, наклонившись, чтобы осмотреть убитого, а вслух спросил:
– И что мы теперь будем делать, майне Зюсэ?
Радистка вышла из зарослей кустарника и быстро ответила:
– Да, я – твоя радость. А ты – моя радость. И мне очень не хотелось, чтобы вместо этого негодяя здесь лежал убитым ты.
– Кто тебе сказал, что он меня бы убил? Я не дал бы продырявить себе голову. Он бы и не выстрелил. Это лишь пьяная бравада.
– Береженного Бог бережет, говорят русские. Дитрих начал подозревать тебя в двойной игре. Поэтому сам из игры вышел. Наверху на дороге осталась его машина. Давай перенесем труп туда, а машину сбросим с обрыва в море. Места здесь глубокие, утонет, никто и не узнает.
– Надо еще проверить, не поджидает ли и его кто-нибудь, как ты меня, – предусмотрительно сказал «Ферзь».
Через неделю он встретился в Барселоне с Тихоновым. Тот пришел на встречу с тростью в руке, сильно хромая на правую ногу.
– Что с вами случилось? – с сочувствием в голосе поинтересовался «Ферзь».
– Ранен был. Не получается у меня уходить от германских бомбардировщиков подобру-поздорову: в прошлую войну попал под бомбы на острове Даго и получил «пробоину» в груди. То же самое недавно случилось в Мадриде, но теперь пострадала нога.
– Как это произошло?
– В общем, ничего из ряда вон выходящего. Как-то провожая на позиции танковый батальон с русскими танкистами, я оказался на окраине Мадрида. Когда последняя машина в колонне отъехала довольно далеко, небо будто задрожало. Кто-то из испанцев закричал «Фасистас авион!», а из-за низких туч медленно выплыли три «юнкерса». Бомбардировщики, похожие на гигантских рыбин, достигли окраины, и пронзительный свист прорезался сквозь рев моторов. Тотчас же загрохотали разрывы. Меня будто железным прутом по бедру стеганули. Возможно, бомбежка повторилось бы еще раз, но стальные чудовища проскочили над вздыбленным местечком, тяжелый гул стих, и стали слышны удары о землю падающих с неба камней, дребезжащий полет черепиц и воющий женский плач. Штанина моя была мокрая от крови. Ремнем я перетянул ногу, чтобы уменьшить кровотечение, а подбежавшие санитары уложили в машину и отвезли в госпиталь. Картину бомбардировки итак запомнишь на всю жизнь, а у меня теперь и отметина на ноге осталась.
– Я искренне расстроен случившимся и надеюсь на ваше скорое выздоровление. Должен сообщить, что у меня тоже произошла неприятная история, – сообщил «Ферзь» и изложил случай с абверовцем.
Тихонов не на шутку встревожился:
– Полностью возлагаю ответственность на себя. Надо было страховать вас во всех случаях. Срочно поставлю задачу нашим судомеханикам, чтобы вышли на катерах в море и устроили показательный пожар со скандалом для привлечения внимания не в меру любопытных глаз к этому происшествию.
– Да, это не будет лишним.
– Как вы выкрутитесь из истории с убитым абверовцем? Его должны искать, а следы могут привести к вам.
– Вряд ли ко мне. Свидетелей того, что он пришел на встречу со мной нет. Я утверждаю, что не виделся с этим Дитрихом, и меня никто не сможет опровергнуть. Уверен, что он пошел выбивать из меня признание, не поставив никого в известность. Поэтому и напился для храбрости. В ведомстве Канариса знают, что Дитрих любил выпить, иногда мог переборщить. На всякий случай, если машину, затопленную под обрывом, найдут, то получат картину убийства с целью ограбления. Мы с Сильвией забрали ценные вещи и документы. Даже вентилятор из салона выдернули. Все, изъятое у фашиста, потом уничтожили. Так что, на мой взгляд, у Канариса ко мне не должно быть вопросов в связи с исчезновением его офицера.
– Что же, будем на это надеяться. Но следует усилить бдительность и временно прекратить сеансы радиосвязи с Центром. Пройдет шум из-за этого Дитриха, тогда продолжим работу.
– Хорошо. Когда мы можем увидеться в следующий раз?
– Пока не могу сказать. Меня предупредили, что срок моей двухлетней командировки заканчивается. Из Советского Союза кто-то должен приехать мне на смену, а я вернусь в Москву. Когда наступит ясность в этом вопросе, я вам сообщу.
Но сообщить разведчику о своем отъезде Тихонов не успел. В начале июня 1938 года его вызвал генерал Григорович, точнее, главный военный советник комкор Штерн, занявший этот пост после окончания командировки Берзина, и дал указание убыть в СССР вместе с группой летчиков и танкистов, возвращавшихся на родину. Тихонов объяснил, что он прибыл в Испанию по иностранным документам, и у него нет советского паспорта. Соответственно, официально с группой советских граждан ехать через Францию ему нельзя. Штерн велел быстро собираться и ехать самостоятельно по легендным документам. На вопрос, кто его заменит в Испании, комкор сказал, что пока никого из Москвы не прислали. Вероятно, новый сотрудник разведки прибудет позже.
Не находя смысла в такой спешке, Тихонов с сомнением пожал плечами, но вынужден был выполнить указание главного военного советника.
2
Поездка Тихонова через Италию и Германию в Москву заняла несколько дней. Пока возвращавшиеся домой летчики и танкисты ожидали на границе французские визы и пили шампанское за победу советского оружия в Испании, Владимир Константинович пассажирским пароходом из Барселоны прибыл в Неаполь, а потом поездами Рим-Берлин и Берлин-Москва очень скоро оказался в Советском Союзе.
Летняя Москва выглядела прекрасно, но в ее облике что-то изменилось, почувствовал Тихонов, глядя из окна троллейбуса на открывавшуюся взгляду широкую улицу Горького. Как будто повзрослела столица молодого государства. Праздного люда на тротуарах стало меньше, чем прежде. Суровые плакаты «Будь бдителен!», «Разоблачи шпиона!» висели на многих домах.
Без военной формы, в светлом итальянском костюме Тихонов появился в огромном здании на улице Знаменка, где размещалось Разведывательное управление Красной Армии. С пропускного пункта дежурный офицер проводил его в приемную начальника управления. Пока поднимались по лестнице и шли по коридорам, шаги гулко звучали в тишине, навстречу им никто не встретился: помещения, будто вымерли. Лишь возле приемной мелькнуло знакомое лицо немолодой сотрудницы из машинописного бюро. Но женщина, увидев одного из старожилов управления, быстро отвела взгляд и юркнула в дверь ближайшего кабинета. «Запуганные они тут все, что ли?» – отметил Тихонов с удивлением.
В приемной незнакомый помощник начальника управления со шпалой капитана в петлицах записал данные документов и исчез за массивной дубовой дверью.
– Семен Григорьевич Гендин готов вас принять – четко произнес он, вернувшись в приемную. – Можете пройти в кабинет.
Услышав незнакомую фамилию, Тихонов машинально взглянул на табличку возле двери. На ней золотыми буквами значилась должность владельца кабинета: «Начальник Управления». Ошибки быть не могло: кабинет тот же, но хозяин – другой.
В кабинете позади стола возле висевшей на стене карты мира шагал, поскрипывая сапогами, высокий военный с петлицами старшего майора госбезопасности.
Тихонов представился и поздоровался. Гендин кивнул в ответ и сказал:
– Садитесь, товарищ Тихонов! Доложите о результатах командировки. Только кратко.
Разведчик в нескольких предложениях обрисовал характер своей деятельности в Испании, делая акцент на том, какие задачи он выполнял по указанию главного военного советника. Интуиция подсказывала ему, что не стоит докладывать новому начальнику управления, пока чужому для него человеку, сведения о работе в Испании «Ферзя» и радистки Сильвии Лопес, действовавший под псевдонимом «Аврора». Тихонов тщательно оберегал безопасность этих людей и не был сторонником того, чтобы сообщениями об их успехах поднимать свой авторитет. К тому же, судя по реакции Гендина на доклад, его не интересовали подробности.
Выслушав подчиненного, начальник управления поблагодарил за работу и, скупо улыбнувшись, сказал:
– Мне выпала приятная миссия вручить вам, товарищ капитан второго ранга, награду Родины, которой вы удостоены за образцовое выполнение задания в заграничной командировке. Через несколько дней из Испании в Москву прибудет очередная группа отличившихся в боях летчиков и танкистов. Награды им будут вручать в Кремле. У нас, разведчиков, работа – негромкая, непубличная, поэтому на государственном уровне принято решение награждать сотрудников разведки здесь, в управлении. Во-от. От имени Советского правительства я поздравляю вас с высокой оценкой вашей специальной деятельности и награждением орденом Красной Звезды.
Он взял со стола орденскую коробочку, открыл и вручил Тихонову рубиновую звезду. Тот не ожидал такого поворота событий и немного опешил. Но ответил по уставу:
– Служу трудовому народу!
Потом добавил:
– Готов незамедлительно приступить к выполнению служебных обязанностей.
Однако Гендин, качнув в знак согласия головой, явно не оценил проявление служебного рвения подчиненным, и как-то рассеянно сказал:
– Пожалуй, прежде всего, вам следует отдохнуть после командировки и восстановиться от последствий ранения. Идите-ка сейчас в отпуск. Проездные документы и путевочку в крымский санаторий командного состава РККА вам нужно получить у начальника нашего административно-хозяйственного отдела майора Деревянко. Ступайте, я вас не задерживаю. Желаю хорошо отдохнуть!
Начальника административно-хозяйственного отдела Кузьму Николаевича Деревянко Тихонов прежде не знал: видимо, майор начал служить в управлении после его отъезда в Испанию. Поэтому ни о чем расспрашивать не стал, хотя было желание узнать о прежних сослуживцах. Деревянко тоже был молчалив, на посторонние разговоры не отвлекался. Выдал документы, которые отпускнику были положены, да напоследок пожелал хорошего отдыха.
Из управления Тихонов без спешки направился домой. Дом в Невольном переулке неожиданно встретил его пустотой. Ни жены, ни сына на месте не оказалось, и, судя по необорванным листкам настенного календаря, не было их давно. Соседи тоже отсутствовали, рабочий день еще не кончился. Лишь веселая соседка Раечка, известная тем, что энергично старалась устроить личную жизнь, но не преуспела в этом, хотя претендентов на руку и сердце водила к себе многих.
Она сидела на лавочке возле подъезда и словоохотливо прояснила Тихонову ситуацию. По ее словам, Павлик два года учился в Ленинградской мореходке, но в отпуск не приезжал. Наташа месяца три назад уволилась с работы и уехала, скорее всего, тоже в Ленинград. Точной причины её отъезда Раечка не знала, но по обрывкам разговоров на кухне, поняла, что кто-то из родственников сильно заболел.
– Уехала, ничего сказала, куда, насколько. И правильно сделала, – понизив голос, прошептала соседка. – Нехорошо у нас тут стало.
Тихонов присел на скамейку рядом и мрачно пошутил:
– Что, приведения завелись?
– Хуже, Владимир Константинович! Враги народа кругом!
Она округлила глаза и почти в самое ухо соседу шепотом поведала:
– Прошлым летом арестовали комбрига Гульдгубера, помните, наверное, жил в двухэтажном доме, что у нас во дворе. Тогда газеты писали, что среди военных много шпионов оказалось. Но жена его, Гольдгуберша, вредная была баба, вдруг стала со всеми доброй и говорила, что мужа арестовали по ошибке. Он, мол, в Гражданскую вместе с самим товарищем Ворошиловым белых громил. Разберутся и отпустят. Как же, разобрались: по осени и за ней ночью на «черном воронке» приехали. Мальчик у них Аркаша, школьник, остался один, тетка родная к нему приехала, чтобы присматривать за ним и за квартирой. Но Аркаша закончил десятилетку и пропал. Домоуправ наш, Викентий Арсеньевич, важный такой ходил, всё про всех знал. Он объяснил, что Гольдгуберша и Аркаша теперь содержатся в лагере для членов семей изменников родины. Недавно и Викентия Арсеньевича забрали. Участковый сказал, что домоуправ на самом деле – дворянин, участник контрреволюционного заговора. Получается теперь, Владимир Константинович, что никому веры нет. Люди замкнулись сами в себе и носа из дома не высовывают.
Тихонов внимательно слушал говорливую Раечку и размышлял. Пока он воевал в Испании, многое изменилось в родной стране. То, что в Москве творятся неладные дела, он понял, побывав в Разведупре. Сопоставил свежие впечатления со сведениями, полученными из центральных газет, которые изредка удавалось читать. Какие-то штрихи общей картины проявились после рассказа соседки Раечки. «Дело дрянь», – сказал он себе. Начинается время испытаний. Прежде всего, следует разыскать Наташу и Павлика и постараться обезопасить их от возможных неприятностей, которые вполне могут произойти с ним. Исчезновение Берзина, занимавшего высокий пост главы советской военной разведки, выглядело как зловещее предзнаменование арестов тех людей, кто с ним служил два десятка лет. Взять могут в любой момент, никакие ордена не защитят. Очень хорошо, что есть возможность поехать в отпуск. Правда, путевка в крымский санаторий для комсостава РККА пропадет. Но в Ленинграде или у родителей Наташи в Любани тоже хорошо отдыхать всей семьей.
Вечером того же дня элегантный капитан второго ранга с двумя боевыми орденами на кителе шел по перрону Ленинградского вокзала к поезду «Красная стрела», отправлявшемуся в северную столицу.
В Питере с Московского вокзала он, не мешкая, поехал на трамвае к матери. Радости Ольги Антоновны не было конца, когда она, вытирая платком мокрые от слез глаза, разглядывала сына, Бог весть, где пропадавшего два года.
Будущей весной ей семьдесят исполнится, мелькнула мысль у Тихонова, на старушку уже похожа, но все такая же быстрая. Стол накрыла, не успели оглянуться.
– Где же тебя судьба носила всё это время, Володенька? Рассказал бы матери…
– Ну, где-где? Ты же знаешь, мамуся, моряка обычно по морям носит: нынче здесь, а завтра – там…
– Какой ты у меня моряк секретный, я всё-таки догадываюсь, Господь разумом не обидел. Загар бронзовый, поди, не на Северном полюсе получил. Недаром мы с Павликом все новости про положение в Испании обсуждали. Тебе вижу и орден новый дали. Поздравляю! А ты, раз не имеешь права, то и не отвечай.
– Умница, мамуся! Ты мне лучше про Павлика, да про Наташу расскажи. Как они, где, почему в Москве не появляются?
– Про Павлика проще всего рассказать. Нынче весной он окончил второй курс Морского техникума. Хорошо учится – хвастался мне зачетной книжкой, в ней в основном «хорошо» и «отлично» стоят. Потом у них судовая практика началась, его в Мурманский морской порт отправили, чтобы получить распределение на какой-нибудь пароход. Я у него спросила, что же ты семнадцатилетним капитаном будешь, как в романе писателя Жюля Верна? Он ответил, нет, бабушка, до капитана мне далеко, пока я матросом поработаю. Месяц назад он прислал телеграмму, что определен работать палубным матросом на грузовое судно «Клара Цеткин» и до ноября этого года будет работать на Северном морском пути.
Тихонов улыбался и несколько раз брался перечитывать текст телеграммы от сына, который осуществил свою мечту и стал настоящим моряком-полярником. Потом напомнил матери о Наташе.
Ольга Антоновна, вздохнув, сказала:
– У Наташеньки дела горькие пошли. Мама умерла, а отец после перенесенного удара почти неподвижен. Её из Москвы железнодорожное начальство вызвало. Приехала к ним на станцию скоренько, мать живой застала. Сегодня уже три месяца, как схоронила, а с отцом теперь будто с маленьким ребенком сидит. Так что ты поезжай к ней.
– Да, сейчас пойду телеграмму отправлю, а завтра утренним пригородным поездом поеду.
… Запыхавшаяся Наташа бежала по дощатому перрону маленькой станции, когда паровозик сипло прогудел, зашипел паром и покатил состав с четырьмя «сидячими» вагонами дальше в сторону Малой Вишеры. Улыбавшийся Владимир Константинович широко расставил руки и крепко прижал к себе жену. На пустом перроне они застыли в обнимку. Наташа гладила загорелое лицо мужа, а он ощущал теплоту её плеч и частые удары сердца.
В нескольких словах Наташа рассказала о том, что случилось с её родителями, и порадовала сообщением об улучшении здоровья отца.
– Он начал вставать с постели и немного ходить по комнате, – сказала она. – Сейчас сам увидишь. Проголодался, наверное, с дороги?
– Пока нет. Мамуся в дорогу пирожков с мясом напекла, я хорошо перекусил в поезде.
– Я баньку затопила. Помоешься с дороги.
– Это с удовольствием! Давно в русской бане не парился. В гостиницах только ванной удавалось пользоваться.
– Знаю, знаю. Твои товарищи, заезжавшие в Москву, передавали мне письма, где ты писал про свой спартанский быт. Ты ни словом не обмолвился о стране, куда уехал, но я догадалась, что это – Испания.
– От жены разведчика ничего не укроется!
Смеясь, они дошли до дома. Пока Тихонов направился в комнату, чтобы поздороваться и посидеть с больным тестем, Наташа проверила баню. Потом сообщила:
– Истопилась! Теперь ей пару часов выстояться нужно. У нас ведь баня «по-черному»: топить умеючи надо, а не то можно угореть. Предлагаю, пока есть время, пройтись за грибами: здесь недалеко. Нынешнее лето – урожайное: белых много, подосиновиков, а лисички можно косой косить. Наберем корзинку, я грибную солянку со сметаной приготовлю.
Их район на юге Ленинградской области славился грибными местами, и супруги на самом деле удачно выбрались на «тихую охоту». В лесу было влажно, поэтому Наташа надела резиновые сапоги и брезентовый плащ-дождевик, так же мужа экипировала, чтобы не промокнуть. Они ходили по едва заметным в тени деревьев тропкам и по опушкам, где среди паутинок с запутавшимися в них листочками, взгляду грибников то и дело открывались крепенькие боровички под коричневатыми шляпками или красноватые головки подосиновиков, выглядывавшие из лесной травы. Часа полтора они провели в сказочных местах, где Тихонов зачарованно любовался сочными видами русской природы, по которым так скучал среди выжженных солнцем пейзажей горной Испании. Забыв обо всех возможных сложностях, он наслаждался тем, что приехал в родные места.
Дома Наташа развесила дождевики на просушку и повела мужа в дышащую жаром баню, которая спряталась на берегу ручья среди раскидистых ив. Мыться Тихонову в ней прежде не доводилось. Пока он оглядывал предбанник, освещенный солнечными лучами, бьющими сквозь щели в двери, отряхивал шею и плечи от еловых иголок, насыпавшихся в лесу, Наташа рядом раздевалась. Сложила на лавку платье, чулки и бельё. В нижней сорочке встала, расплела косу и расчесала длинные волосы. Потом сорочку сбросила и, сверкнув в лучиках солнца белизной тела, скрылась в моечной. Донеслось шипение каменки, на которую выплеснули ковшик воды, и пришла волна горячего воздуха.
По-флотски аккуратно Тихонов уложил снятую одежду, наклонил голову под низкую притолоку, вошел в завесу пара и плотно закрыл дверь, чтобы не выпускать тепло.
– Ложись на полок, – весело распорядилась Наташа, вынув березовый веник из ушата с кипятком. Потянулся ни с чем не сравнимый аромат распаренных березовых веток и листьев.
В топившейся «по-черному» бане на стенах, потолке, полу и лавках почти не было следов копоти: хозяйки явно заботились об этом и скребли дочиста скребками. Тихонов лег лицом вниз на полок из толстых досок, покрытый домотканым покрывалом. Тут же горячие шлепки банного веника посыпались ему на спину, бедра и даже на пятки. Наташа парила мужа со знанием дела, он только постанывал от удовольствия. Еще раз плеснула на каменку и вновь заходила веником. Приустав, наконец, выдохнула «У-у-ф!» и села на лавку. Муж с таким же выдохом сел рядом. Улыбавшееся лицо жены покрылось мелкими капельками пота, волосы прядями разметались по плечам. Тихонов принес из предбанника кружку с квасом, которую выпили несколькими глотками.
Место на полке заняла жена, а муж взял свежий веник. Он не был большим специалистом в банном деле, но старался не ударить в грязь лицом. Поддавая парку и охаживая белокожую Наташу веником, смотрел и поражался тому, что её фигура почти не изменилась, хотя прошло двадцать лет, как поженились. Может, в бедрах чуть раздалась – так не девчонка, а мать взрослого сына. Но стройности не утратила.
Распарившись, Наташа поднялась, смахнула с плеч прилипшие листочки от веника и озорно спросила:
– У нас в деревне после пара в ручей прыгают. Не забоишься?
Тихонов без слов взял её за руку, открыл двери и вывел из бани. Садившееся солнце светило в глаза. Они сделали два шага по траве и прыгнули в воду. Холод проточной воды ожег горячие тела, но они заставили себя дважды окунуться, прежде чем бежать в банное тепло. После купания пришло ощущение необычной легкости, даже невесомости.
Из бани в тот день Тихоновы не уходили долго. Потом неторопливо шли от ручья вверх по тропинке меж берез к дому. Первая поднималась жена с тюрбаном из полотенца на мокрых волосах, за ней следовал муж с тазиком, заполненным выстиранным бельем.
После бани по деревенскому обычаю сели за стол. Наташа достала из погреба миски с солёными огурцами и грибами, сметану в глиняной крынке, кувшин с квасом. Открыв заслонку русской печи, ухватом вытащила котелок с вареной картошкой и форму со свежевыпеченным хлебом. Горячую картошку почистила, разложила по тарелкам, обсыпала порезанным укропом, деревянной ложкой подложила сметаны. Потом, забавно наморщив нос и смущенно улыбаясь, спросила:
– Володенька, вроде как праздник у нас домашний. Не будешь против, если достану бутылочку, что у деревенской самогонщицы получила в расчёт за продукты, привезенные из города? Хотя, и не по закону это?
– Наташа, ты как маленькая! Ставь, конечно! И стопки не забудь достать.
Ночевать отправились на сеновал. Ночи стояли теплые, в доме оставаться не хотелось. На душистом сене, застеленном простынею, Наташа шепотом рассказывала, как её вызвали из Москвы по телеграмме от родителей.
Как тревожно стало работать, когда начальника железной дороги объявили врагом народа, а вслед за ним арестовали нескольких инженеров. Вот в Ленинграде на службу ходить не надо, поэтому ничего про аресты она больше не слышала. Очень жалко маму было. Павлик отпрашивался из техникума, чтобы приехать на похороны. Потом он отправился в Мурманск, в море ушел. Писем не пишет, иной раз при заходе в порт чиркнет открытку, мол все в порядке. Тоже переживать приходится – у моряков работа опасная…
3
В Москву Тихонов приехал через месяц. Подходя к управлению, он ощутил некое дежа вю: с ним уже случалось такое двадцать лет назад. И тогда, и сейчас он понимал, что в сложившихся независимо от него обстоятельствах его могут арестовать, и морально был готов к этому. В 18-м году пришлось сидеть в тюрьме, но в дальнейшем всё сложилось благополучно при содействии Раскольникова. Как пойдут события в 38-м году, загадывать не представлялось возможным.
На Ленинградском вокзале Владимир Константинович случайно встретил одного из «испанцев»: летчика из группы, которая только что возвратилась в СССР. На груди у него сверкали два новых ордена, таких же, как у Тихонова. Они поздравили друг друга с наградами, и летчик рассказал о торжественном приеме в Кремле, где «испанцев» поздравил «всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин. Потом, понизив голос, спросил:
– Слушай, с тобой ничего странного не случалось за последнее время?
Тихонов удивился:
– Что со мной должно было приключиться?
– Понимаешь, в Москве на вокзале, когда мы группой приехали из Парижа, какие-то личности интересовались, почему со всеми вместе не приехал ты. Их было трое, формы военной на них не было, одеты в темные костюмы. Потолкавшись рядом, сели в машину и уехали.
Случайный разговор натолкнул Тихонова на мысль о том, что его должны были задержать сразу после приезда из Испании. Недаром комкор Штерн торопил его с возвращением на родину. Комкору кто-то рекомендовал отправить разведчика вместе с группой летчиков и танкистов. Дальнейшие планы в отношении него не раскрывались, поэтому главный военный советник разрешил ехать по легендным документам, раз не получается по советскому загранпаспорту. Тихонов оказался в Москве раньше, чем его ждали. Что же, месяц спокойной жизни он для себя отыграл!
В Разведупре Тихонова принял не начальник управления, а председатель партийной комиссии полковой комиссар Белокопытов, оставшийся старшим в управлении, то есть, фактически, во всей военной разведке на время отъезда Гендина. Владимир Константинович доложил, что прибыл из отпуска и готов приступить к служебным обязанностям, но не знаком с обстановкой в отделах из-за двухлетнего отсутствия. Ему показалось, что полковой комиссар, недавно переведенный из Главного политического управления (ГлавПУР) РККА для усиления партийного влияния в рядах разведчиков, сам не очень четко ориентировался в функциях отделов. Зато остальными вопросами председатель парткомиссии владел в совершенстве. Полистав какие-то замусоленные тетрадочки, Белокопытов ткнул в одну из них перстом и приказным тоном сообщил:
– Чем вам заниматься дальше, определит партийная комиссия управления. Заседание состоится в четверг в два часа пополудни. Попрошу не опаздывать!
Дома Тихонов одетый лег на кровать и подумал о том, что в тех условиях, которые сложились сейчас, дойдет до того, что работу с агентурой будут планировать на партийных собраниях. Выругавшись, досадливо крякнул и встал. Налил в блюдце постного масла, посолил, ткнул в него кусочек ржаного хлеба. Понюхал и пожевал. Налил полстакана водки, выпил и закусил хлебом с постным маслом. Потом снова улегся и долго лежал с открытыми глазами, пока не уснул.
На заседании парткомиссии Тихонова ждали Белокопытов и четыре его помощника из числа незнакомых командиров и комиссаров. Надо же, подумал Тихонов, за два года, что меня не было, сменился весь оперативный состав Разведупра. От размышлений его оторвал голос Белокопытова:
– Расскажите, какие вопросы вы решали с врагом народа Берзиным? Какой вред это могло нанести Разведуправлению и всей советской военной разведке?
Тихонова передернуло, будто от удара током, но он упрямо мотнул головой и ответил:
– Берзин был начальником Разведывательного управления Красной Армии, в котором я служу с 1922 года. Как он стал врагом народа, мне неизвестно.
– Да, товарищи, вот она – политическая близорукость. Рядом враг притаился, а опытный разведчик Тихонов не может его распознать. Может быть, от того, что в партию его рекомендовал враг народа Раскольников?
– Раскольников тоже стал врагом народа? – искренне удивился Владимир Константинович.
– Представьте себе, удрал за границу ваш Раскольников! Враг народа и невозвращенец, осужденный советским судом заочно. Товарищи, прошу высказываться, какие будут мнения в отношении члена ВКП(б) с 1920 года Тихонова?
Батальонный комиссар, обладатель длинных кавалерийских усов и обритого наголо черепа, с выраженным южнорусским акцентом прогудел басом:
– Хнать таких с партии надо! Какой же он коммунист?
Чувство самосохранения заставило Тихонова защищаться:
– Меня в партию принимали в Гражданскую на Южном фронте! Рекомендовал не только Раскольников, но и видный партийный работник Лариса Михайловна Рейснер. Утверждал решение собрания сам товарищ Киров.
Молодой майор с тонким нервным лицом, похожий на кабинетного ученого, воскликнул:
– Вы, пожалуйста, не смешивайте в одну компанию ушедших из жизни пламенных революционеров и врагов народа. Правильно товарищ Белокопытов отметил: страдаете политической близорукостью, товарищ Тихонов. Если только здесь нет злого умысла. Я тоже считаю, что следует настаивать на исключении капитана второго ранга Тихонова из рядов партии Ленина и Сталина.
Председатель парткомиссии подвел итог заседания:
– Мы будем рекомендовать партийному собранию Управления разобрать на собрании ваше персональное дело. О его дате вас известят завтра. От служебной деятельности вы временно отстранены до завершения партийного расследования в отношении вас.
Тихонов медленно шел по коридору к выходу из Управления в мрачных раздумьях. Положение оказалось незавидным: Раскольников и Берзин объявлены врагами народа, многие сотрудники Разведупра исчезли, то есть, скорее всего, арестованы тоже как враги народа. Он служил с ними, являлся подчиненным Берзина, соответственно имел со всеми служебные и неслужебные контакты. Такие же «бдительные» люди, как члены парткомиссии, предъявят обвинение, мол, был связан с врагами, поэтому и сам стал врагом. Совместную службу с Раскольниковым припомнят и рекомендацию в партию, потом так вывернут дело, что ему несдобровать. Вслед за исключением из партии последует арест и обвинения в том, чего не совершал. Он был чист перед законом и перед своей страной, но в условиях повсеместной борьбы с врагами народа невиновность доказать будет сложно. Хорошо, что мать, Наташа и Павлик находятся далеко от Москвы, до них непросто дотянуться. А у него, видать, судьба такая: не поставили к стенке в 1918 году, когда расправлялись с офицерами, значит, тяжкий жребий настигнет в 1938 году. Прошедшие двадцать лет можно считать подарком судьбы!
Тихонов отворил тяжелую дубовую дверь и вышел на улицу. Еще светило солнце, но августовский день заканчивался. Рядом с подъездом стояла черная машина, около которой в напряженном ожидании топтались трое сотрудников НКВД. «Вот эти приехали за мной», – догадался Владимир Константинович.
Прозвучали команды:
– Предъявите документы!
– Капитан второго ранга Тихонов, вы задержаны!
– Пройдите в машину!
Очень быстро машина оказалась в тюремном дворе, Тихонова под охраной завели внутрь здания. Дальше все происходило будто бы с посторонним человеком: оформили, отобрали документы и ордена, обыскали, сфотографировали анфас и в профиль, отвели в камеру. Он воспринимал происходящее, словно со стороны: видел тюремную камеру, в которой кроме него находился пожилой человек в дорогом шерстяном костюме, мятом и испачканном грязью. Слышал матерную брань надзирателей в коридоре. Видел, что трижды в сутки им приносили еду, и сосед заставлял его есть, чтобы сохранить силы. Видел, что через несколько дней его повели на допрос. Он все видел, но ни о чем не думал: сознание, видимо, из чувства самосохранения отключилось.
Оно заработало лишь в тот момент, когда в комнату для допросов вошел следователь. Память подсказала Тихонову, что человек, арестовавший его в 1918 году в Адмиралтействе, и следователь, который вел допрос в 1938 году, очень похожи внешне. Факт заставил встрепенуться и организовать самооборону. Следователь расстегнул ворот гимнастерки, закурил и небрежным тоном заявил:
– Мне с тобой, Тихонов, возиться некогда. Без тебя забот невпроворот. Твоё дело совершенно ясное: враг народа и невозвращенец Раскольников специально пристроил тебя, бывшего царского офицера, в партию и направил служить в Разведывательное управление Красной Армии, где свил своё паскудное гнездо другой враг народа – Берзин. Вместе с Берзиным ты вредил нашей разведке, вместе плодили шпионов, работавших против Советской Родины. Как сказал товарищ Сталин, в нашу разведку проникли люди, работавшие на Германию, Польшу, Японию. И ты, Тихонов, этому способствовал. Потому что ты сам враг. Вот тебе бумага, пиши признательные показания о том, что ты – террорист. Что ты смотришь на меня? Не хочешь писать?
Тихонов негромко сказал:
– Мне нечего писать. На иностранные разведки я не работал. Раскольникова не видел со времен Гражданской войны, когда он во главе Каспийской военной флотилии громил белогвардейцев. Берзин был начальником Разведупра, с ним лично я контактировал очень мало, и вредить Родине не собирался. Как я должен признаваться в том, что я являюсь террористом, вообще не понимаю.
– Я тебе объясню, – сказал следователь и встал. Зашел за спину Тихонову, с силой ткнул ладонью в затылок так, что тот ударился лицом о стол, разбив нос и губы.
Потом брезгливо взял со стола лист бумаги и продолжил мысль:
– Видишь, какой ты мерзавец! Бумагу кровищей измазал. Ладно, после переделаешь начисто, а сейчас быстро пиши признание в терроризме.
С трудом шевеля разбитыми губами, роняя капли крови, Тихонов хрипло ответил:
– Следствию потребуются доказательства моих преступлений. Но их нет, потому что я их не совершал.
Следователь отмахнулся, как от мухи:
– Никому доказательства не потребуются. Наш Генеральный прокурор Андрей Януарьевич Вышинский учит, что признание – царица доказательств.
Признаешься – будешь спокойно ждать суда в камере. Так что пиши, как вместе с врагом народа Берзиным готовил террористические акты против советского руководства.
– Не в чем мне признаваться, – опустив голову, повторил разведчик.
– Придется освежить тебе память, – прошипел сквозь зубы следователь и ударил кулаком в лицо, опрокинул на пол, а потом бил сапогами, пока не утомился.
В себя Тихонов пришел в камере. Сосед мокрым носовым платком стирал ему кровь с лица. Огнем горело и болело все: лицо, челюсть, нос, ухо, а более всего болели отбитые ударами сапог внутренности. Сосед немного успокоил:
– Судя по твоему состоянию, переломов и разрывов внутренних органов нет. Уже легче. Значит, оклемаешься в камере до следующего допроса. Или ты уже признался в том, что являешься шпионом и работаешь на Германию, Польшу и Японию?
– Откуда вы знаете, в чем меня обвиняли, – с трудом спросил Тихонов.
– Морячок, ты здесь не первый. А с фантазией у следователей плоховато. Через эту камеру прошли уже десятки шпионов всех мастей.
– А где мы находимся?
– Во внутренней тюрьме НКВД.
– Я помню, что ехали в машине недолго.
– Откуда же тебя забрали?
– Из Главного штаба РККА на Знаменке.
– Действительно, здесь совсем близко. А в чем тебя, моряк, обвиняют?
– Пытаются обвинить в терроризме, но я отказываюсь.
– В конце концов, согласишься с обвинением. Следователи умеют «уговаривать».
– А вы кто?
– Работник Генеральной прокуратуры, потерявший бдительность и вступивший в преступный сговор с врагами народа.
– У вас остались силы подшучивать над собой? Сильно! Неужели вы, прокурор, не можете найти какую-то зацепку, чтобы отвести от себя несправедливое обвинение.
– Насчет меня, увы, поздно что-то искать. Не сегодня-завтра исполнители высшей меры социальной справедливости в последний раз поведут на выход. А насчет тебя можно подумать. Говоришь, терроризм… Чему нас учит теория? «Терроризм – это публично совершаемые общеопасные действия или угрозы таковыми, направленные на устрашение населения или социальных групп, в целях прямого или косвенного воздействия на принятие какого-либо решения или отказ от него в интересах террористов». К твоему случаю, моряк, явно не подходит. Значит, тебе надо написать в Генеральную прокуратуру заявление о нарушении юридических норм в отношении тебя.
– Кто будет читать мою писанину? Им нужно поскорее разделаться со мной.
– Ты не совсем прав. Кончить с тобой они, конечно, хотят. Но просто-напросто пристрелить тебя в камере не имеют права. Нужно, чтобы у них каждое лыко в строку было: обвинение, признание, судебные действия, приговор. Только в таком случае следователю поставят «плюсик» за то, что сумел вывести на чистую воду врага народа. А ты сейчас запустишь бумагу, где не будешь писать, что ты невиновен – в это никто не поверит – а укажешь нашим надзорным органам на юридические ошибки, допущенные следствием в отношении тебя. В тюрьме обязаны принять у тебя бумагу. Ее передадут по назначению, а дальше наша бюрократическая машина будет работать без твоего участия. Зато на тебя будет работать время. Мало ли что может произойти за те дни, пока тебе придет ответ из Генеральной прокуратуры. Допрашивать не будут во время разбирательства. Так что пиши, что я тебе скажу.
Так и получилось. Тихонов написал заявление, бумагу приняли. Через несколько дней пришли за прокурором, который так и не вернулся в камеру.
Один допрос все же состоялся на следующий день после того, как Тихонов отправил заявление в Генеральную прокуратуру. Следователь был вне себя от злости на своего подследственного, который решил «умничать» и жаловаться. Удары в этот раз наносил не по лицу, бил под дых, со спины по почкам, коленом в пах.
Упавшего Тихонова отливал водой из ведра, сажал на табурет и заставлял писать признание. После упрямого отказа заставил несколько ночных часов держаться на ногах, пока сам заполнял за столом множество протоколов допросов.
Под утро Тихонов упал, лишившись сознания. Вновь на него полилась холодная вода из ведра. С трудом придя в себя и разлепив веки, Владимир Константинович увидел наклонившегося следователя, который зло предупредил:
– Ладно. Зря не хочешь писать то, что тебе говорят. Сделаем по-другому. Я отдам распоряжение, чтобы сюда привезли твою жену. Зачитываю: Тихонова, урожденная Устьянцева, Наталия Кузьминична, инженер-экономист Наркомата Путей сообщения. Правильно? Знаю, что правильно. Ты подпишешь мне всё, что угодно, когда она будет выть от боли и страха на допросе в соседнем кабинете.
Конвоиры под руки отвели Тихонова, с трудом волочившего ноги, в камеру.
4
Прихрамывая, Тихонов шагал взад и вперед между узкими тюремными койками, одна из которых пустовала после ухода прокурора, и мучился от мысли, что следователь выполнит угрозу и арестует Наташу. В то же время память восстанавливала разговоры с женой перед окончанием отпуска. Владимир Константинович не стал утаивать, что его могут арестовать в Москве, и объяснил, как следует поступить в случае, если от него неделю не будет ни телеграммы, ни письма. Вины за ним никакой нет, поэтому органы разберутся и выпустят. Но на всякий случай, Наташе надо как минимум полгода прожить в деревне вместе с больным отцом. Более того, в деревню необходимо увезти и Ольгу Антоновну из Ленинграда. Тихонов не исключал, что могут придти и за ней, ведь в его личном деле имелся адрес матери. Адреса деревни, где жила Наталья с отцом, не было, поэтому разыскать ее будет непросто.
Время шло. По зарубкам, которые Тихонов делал ложкой на стене, выходило, что наступил октябрь 1938 года. На допросы его больше не вызывали. Так, может быть, сработала идея, подсказанная опальным прокурором, и с протестом сейчас разбираются в Генеральной прокуратуре? Не исключено, решил разведчик, и поблагодарил судьбу за счастливый случай, явившийся в образе грамотного соседа по камере.
Ожидание закончилось, когда поутру раздался возглас конвоира:
– Тихонов, на допрос!
Можно ожидать чего угодно: и плохого, что более вероятно, и хорошего, что выглядело бы чудом, думал Тихонов, сидя на табуретке, привинченной к полу в кабинете следователя. Но то, что он увидел, когда открылась дверь, привело его в полное замешательство. Захотелось, как в детстве, перекреститься и прошептать: «Свят! Свят! Свят!». Настолько неправдоподобно выглядело происходящее.
Тем не менее, за столом следователя вполне реально усаживался немолодой майор госбезопасности с одним ромбом в петлицах. В его карих с восточной поволокой глазах поблескивали искорки улыбки. Чекист пригладил обеими ладонями аккуратно постриженные усы и бороду, от чего по прокуренному казенному помещению пошел аромат дорогого одеколона. Тихонов отказывался верить собственным глазам: напротив него сидел Мишель, вернее, Михаил Андраникович Анташев.
Театрально скрестив руки и насладившись произведенным эффектом, старый знакомый спросил:
– Что, Володя, вы не ожидали Анташева здесь встретить? Давайте обнимемся, как положено добрым друзьям, а потом обсудим наши дела и делишки…
Пока Тихонов вытирал тыльной стороной ладони внезапно набежавшие слезы, Анташев продолжил:
– Успокойтесь, успокойтесь, ради Бога! Ослабли вы здесь, конечно. И по виду заметно, что следователь кулаки-то не жалел, когда выбивал из вас признание. Теперь незаконное отношение к вам под запретом. Во всех управлениях НКВД работают комиссии по выявлению случаев нарушения социалистической законности. Они образованы по указанию нового замнаркома внутренних дел товарища Берии.
Я возглавляю комиссию в центральном аппарате, где уже прекращены сфабрикованные дела в отношении многих сотрудников НКВД, военных, работников юстиции. Справедливость восстанавливается, люди выходят на свободу. В ходе работы мне в руки попало написанное вами обращение в Генеральную прокуратуру. Документ составлен настолько грамотно, что я поразился вашим правовым познаниям. Когда вы успели набраться их?
– Тюрьма многому научит, – со вздохом ответил Тихонов.
– Что верно, то верно! Я затребовал документы на вас, и узнал, что следователь, который ими занимался, замешан во многих нарушениях закона. Сейчас он заключен в камеру и дает признательные показания. Могу устроить очную ставку, вернете ему должок…
– Избави Боже от общения с таким негодяем!
– Напрасно! Существует латинское выражение: «Оптимэ олерэ оксизум хостэм!». Что означает: «Лучше всего пахнет прах твоего врага», его автор – римский император Вителлий, – продемонстрировал знание латыни и истории Анташев, при этом неожиданно так осклабился, показав верхние зубы, что лицо на мгновение приобрело хищный вид.
Тихонов безразлично отмахнулся и спросил:
– Вы лучше расскажите, как жили и чем занимались после того как мы расстались в мае двадцатого года на Каспии. Вы тогда в составе конного отряда чекистов пошли рейдом по глубинкам Ирана…
– Верно! Неожиданно для себя я вновь вернулся на привычную службу и стал начальником контрразведки отряда. Выявлял врагов среди многочисленной русской прослойки, живущей в тех местах. Не смотрите на меня подозрительно, крови на мне нет. Кого-то из них вербовал и направлял на агентурную работу в наших интересах, кого-то просто отпускал. И только самых забубенных сдавал в трибунал. Через полгода всем отрядом вернулись в Баку, где меня как опытного оперативника направили работать в органы ВЧК. Там познакомился с таким же оперативником Лаврентием Берией. Он намного моложе меня, но мы работали дружно. Я даже помогал ему в трудную минуту, когда его по каким-то доносам хотели отдать под суд. Лаврентий сумел оправдаться, перешел на работу в Грузию, меня за собой потащил. Вместе в Закавказье создавали ЗакЧК. Потом его на партийную работу направили, а я в органах остался. Уже, было, на пенсию собрался, а Берию в Москву перевели. Он меня убеждал, что рано уходить на покой, дел много впереди. Теперь, встретившись с вами, я понял, что Лаврентий Павлович был прав. С вашей подачи я в 20-е годы я стал заниматься оперативной работой, за что по сей день сердечно вам признателен. Теперь помог вам в минуту жизни трудную. На то дружба между мужчинами и существует! Ну, а вы-то как служили, где побывали до того, как в сие негостеприимное место попали?
Тихонов коротко рассказал о своей службе в разведке, о командировках в Германию и Испанию, о тревожных днях, наступивших после приезда в Москву.
Анташев задумчиво выслушал друга и сказал:
– Со всеми незаконными действиями в отношении сотрудников Разведупра наша комиссия разберется. Невиновные будут освобождены. Однако не все так просто – аресты нельзя свести только к «кампанейщине». Сейчас наступила ясность того, что в работе военной разведки имелось много упущений. Мы с вами опытные оперативные работники, «с дореволюционным стажем», как говорят про себя старые большевики. Скажите, разве можно продолжать работу за границей с проваленным агентом? Разве можно допускать взаимодействие разных резидентур в разведываемых странах, когда параллельные связи между разведчиками ведут к раскрытию всей сети? Разве можно использовать для агентурной работы членов иностранных коммунистических и рабочих партий, каждый из которых рискует оказаться под наблюдением полиции? На каждый вопрос следует ответить отрицательно. Тем не менее, такие грубые просчеты допускались.
– Илья Иванович Стрельцов такого точно бы не допустил и другим не позволил!
– Вот именно! Так что же происходило, разгильдяйство или вредительство? Надо внимательно разбираться с каждым отдельным случаем провалов агентуры и арестов оперативных работников в загранкомандировках. На это обратил внимание Сталин, можете прочитать эту справку:
«9 июня 1937 года в своем выступлении на расширенном заседании Военного совета при наркоме обороны товарищ Сталин снова обратил внимание на разведку: «Во всех областях разбили мы буржуазию, только в области разведки оказались битыми как мальчишки, как ребята. Вот наша основная слабость. Разведки нет, настоящей разведки. Я беру это слово в широком смысле слова, в смысле бдительности и в узком смысле слова также, в смысле хорошей организации разведки. Наша разведка по военной линии слаба, она засорена шпионажем. Наша разведка по линии ПУ возглавлялась шпионом Гаем и внутри чекистской разведки у нас нашлась целая группа хозяев этого дела, работавшая на Германию, на Японию, на Польшу сколько угодно только не для нас. Разведка – это та область, где мы впервые за 20 лет потерпели жесточайшее поражение. И вот задача состоит в том, чтобы разведку поставить на ноги. Это наши глаза, это наши уши».
Тихонов прочитал текст и без слов вернул Анташеву. Тот убрал документ в папку и неожиданно спросил:
– Володя, а о судьбе Стрельцова вы что-нибудь новое узнали?
– Да, представьте себе, весной 1922 года, будучи в командировке в Хельсинки, мне посчастливилось с ним встретиться.
Анташев эмоционально ударил ладонь об ладонь:
– Я так и думал, что он жив!
– Да, ему удалось спастись после гибели корабля в море. Он попал в Финляндию, где и остался после революции. Занимался журналистской деятельностью, экономической аналитикой, служил в каком-то банке консультантом. Мы договорились с ним использовать канал связи на случай важных сообщений. Незадолго до отъезда в Испанию я получил весточку, в которой Илья Иванович сообщил новости о том, что вступил в официальный брак с Кристиной, которая овдовела. Они вдвоем переехали в Швецию, где обстановка спокойнее, чем в воинственной Стране Суоми, и теперь он живет под именем Ингвара Свенсона с подлинным шведским паспортом.
– Вот это новости! Впрочем, такой умница, как Стрельцов, не пропадет ни в каких передрягах. Постойте, так Кристина, овдовев, должна унаследовать миллионы своего толстого Феликса! Выходит, что Стрельцов-Свенсон стал миллионером? Ха-ха-ха, вот так номер! Хотелось бы с ним встретиться, посмотреть, как он изменился за двадцать лет.
Они поговорили о других общих знакомых, потом Анташев спохватился, что время идет, и сказал:
– Я распоряжусь, чтобы вам вернули документы и ордена, привели внешне в порядок для встречи с замнаркома товарищем Берией, который приказал сопроводить вас к нему.
Через час Анташев привел Тихонова в просторный кабинет с окнами на Лубянскую площадь, где работал новый замнаркома. За столом читал и подписывал документы лысоватый кавказец в пенсне.
Он довольно долго не обращал внимания на вошедших, потом, наконец, поднял глаза на Тихонова и сказал с сильным акцентом:
– Ваше дело пересмотрено и закрыто в связи с отсутствием состава преступления. Социалистическая законность восстановлена. Считаю это большой заслугой комиссии по выявлению нарушений юридических норм в центральном аппарате НКВД, возглавляемой товарищем Анташевым. Он выдаст вам официальный документ, который вы можете использовать для восстановления членства в партии, если вас лишили партбилета, а также для предъявления по месту прежней службы при восстановлении в должности. У вас есть вопросы? Нет? Тогда можете идти.
Друзья поднялись двумя этажами выше и прошли по коридору в кабинет, который занимал Анташев. Предложив Тихонову сесть ближе к столу, чекист положил перед ним документ, в котором сообщалось, что расследование в отношении сотрудника Разведуправления Красной Армии Тихонова В.К. завершено, обвинений ему никаких не предъявлялось в связи с отсутствием состава преступления. Владимир Константинович несколько раз пробежал глазами текст, а в голове мелькнула мысль о том, что и в 38-м, так же как в 18-м его тюремная история благополучно завершилась, продлившись два месяца. Судьба дважды испытывала, пугала его и пыталась сломать, но дважды оказалась благосклонной к нему, хотя третий раз испытывать ее не следует. Но кто же знает, как сложится судьба дальше?
Анташев, заглядывая в какие-то записи на столе, рассказывал о событиях, суть которых Тихонов мог только предполагать:
– За 1937 и 1938 годы в Разведывательном управлении Красной Армии арестованы три начальника управления: Берзин, Урицкий и Гендин, вслед за ними убрали всех заместителей, почти всех начальников отделов и их замов, многих оперативных работников. В этом месяце назначен новый начальник – комкор Орлов Александр Георгиевич. Оперативный состав обновился, без преувеличения скажу, на все сто процентов. Сейчас работают только молодые сотрудники, и как они будут налаживать и улучшать работу, ума не приложу. А время наступило крайне сложное, вот-вот может вспыхнуть новая война в Европе. Данные зарубежной агентуры нужны как воздух. Вам с вашим опытом сейчас пойти бы туда на руководящую работу. Но я предполагаю, что в обстановке подозрительности вам-то как раз работать и не дадут. У нас ведь как, ожегшись на молоке, на воду дуть начинают. Хотя, может быть, мои предположения излишне мрачные. В любом случае, Володя, запишите мой номер телефона и обязательно сообщите, как пойдут дела дальше.
Прогноз Анташева сбылся: к Тихонову в Разведупре отнеслись как к вернувшемуся с того света. До высшего руководства его не допустили, а начальник отдела кадров, который беседовал с ним, единолично вынес вердикт и информировал, что капитан второго ранга Тихонов временно будет находиться «за штатом», поскольку должности для него сейчас нет, а в конце года будет видно, что делать дальше. Он может ехать в отпуск, к семье, в санаторий, как ему угодно. Только в политотделе Тихонова неожиданно порадовали, начальник внимательно изучил справку из НКВД, пожал руку и сообщил:
– Вас, товарищ Тихонов, никто из партии не исключал. Партийного собрания по вашему персональному делу провести не успели, поэтому вы по-прежнему состоите членом ВКП(б). Партийные взносы, однако, за прошедший срок надо уплатить, чтобы спокойно ехать в отпуск.
Вошедший при этих словах в кабинет бдительный полковой комиссар Белокопытов счел за лучшее поздороваться с оправданным в высоких инстанциях разведчиком и пожелать дальнейших успехов.
Собираясь в Ленинград к семье, Тихонов позвонил Анташеву, и они встретились в закусочной «Севан», что в Лубянском проезде – место предложил Мишель: ему было недалеко идти с работы. Повар-армянин вышел к уважаемым гостям и поставил на стол блюдо с такими сочными и ароматными чебуреками, каких Тихонов не едал ни до, ни после этой встречи. Она оказалась скоротечной, поскольку оба торопились, но Анташев успел сказать главное: начальство одобрило ему заграничную командировку в Швецию с целью проверки работы стокгольмской резидентуры ГПУ.
– Илью Ивановича Стрельцова разыщу обязательно, – гордо заявил Мишель, выразительно подняв указательный палец. Потом добавил:
– Извините, Володя, что эта встреча получилась такой скромной! Обещаю, что в следующий приезд в Москву поведу вас с супругой домой к моим родственникам. Там вы, наконец, увидите, как армяне принимают своих друзей!
– Спасибо, Мишель. Принял к сведению!
5
Приезд в Ленинград начался с сюрприза.
Тихонов заранее сообщил жене, что едет в отпуск и будет ждать её дома. Наташа собралась и приехала вместе с Ольгой Антоновной. Отец чувствовал себя неплохо и остался в деревне один. Встреча в ленинградской квартире получилась трогательной: за прошедшие два месяца все много пережили, поэтому веселый смех то и дело оборачивался слезами. Наконец все выговорились, успокоились и отправились спать.
В постели Наташа как-то внимательно посмотрела на мужа и серьезно произнесла:
– Володенька, должна сообщить тебе новость.
– Что такое случилось? – тревожно спросил Тихонов и, приподнявшись на локте, удивленно взглянул на жену.
– Случилось то, что у нас весной родится ребенок.
Тихонов безмолвно продолжал смотреть на милое родное лицо. Потом, осмыслив услышанное, улыбнулся, расцеловал Наташу и весело сказал:
– Ну и дела у нас с вами творятся, Наталья Кузьминична! Я, было, думал, что Павлик через несколько лет женится, да мы будем внуков ждать. А ты сама решила семью нашу увеличить…
Наташа с неким смущением возразила:
– Уж и сама! Ты летом из командировки таким знойным приехал, будто сам испанцем стал. Я в твоих объятиях словно летала. Летала-летала, да залетела! Так нынче молодые дамы про свое интересное положение друг другу сообщают.
– Значит, нам так на роду написано. На будущий год Павлику восемнадцать исполнится, тут и малыш появится. Снова мы с тобой молодыми родителями станем!
А Наташа рассказывала о своих переживаниях:
– Я совершенно растерялась, когда поняла, что произошло. Мне уже сорок исполнилось – не молоденькая. И тебя рядом не было, чтобы посоветоваться. Поехала в нашу железнодорожную поликлинику, показалась врачу. Тот сказал, что мое здоровье не внушает опасений, велел больше гулять и не волноваться. Стала готовиться вновь превратиться в молодую маму. Никому ничего не говорила, пока живота не заметно со стороны.
– Павлик скоро после практики из моря вернется. Вот удивится своим родителям!
… Наступил 1939 год. Тихоновы возвратились в Москву. Наташа привезла отца из деревни и оставила в Ленинграде на попечение Ольги Антоновны, но договорилась с ним, если будет хуже, то придется ехать в Москву на лечение. С бабушкой остался и Павлик, который почти перед самым Новым годом списался с парохода в Мурманском порту и примчался домой повидаться с родителями.
– Трудно понять, когда он так возмужал? – удивлялась Наташа. – Летом уезжал на практику – паренек как паренек был. А сейчас усы отрастил, курить начал, смотрит взглядом взрослого человека, обо всем свое мнение имеет…
– В море, Наташа, люди быстро взрослеют – задумчиво ответил Владимир Константинович. – Павлик наш маменькиным сынком никогда не был. После практики вовсе настоящим мужчиной стал. Слышала, как он сказал, что после окончания техникума обязательно вернется работать в полярных широтах? Это – не детские мечты, а рассуждения человека, понимающего, что почем. Я рад его решительности!
За себя Тихонову радоваться не приходилось. На службе в Разведуправлении его так и не восстановили. С октября, третий месяц он числился «за штатом», на его возмущенные вопросы кадровики отвечали, что вакантной должности так и нет, а «за штатом» можно находиться до полугода. Не оставалось ничего другого, только терпеливо ждать.
Все вмиг изменилось в марте, когда Тихонов по каким-то кадровым вопросам был вызван в новое здание Наркомвоенмора, выстроенное в Леонтьевском переулке неподалеку от Главного штаба РККА. В огромном вестибюле он встретил товарища по Испании Николая Герасимовича Кузнецова, вместе с которым помогали республиканцам и давали отпор фашистам на море. Они даже обнялись на радостях, несмотря на появившуюся разницу в чинах: один стал флагманом второго ранга, то есть контр-адмиралом, а другой так и остался капитаном второго ранга.
– Какими судьбами вы оказались здесь, Владимир Константинович? – приветливо спросил Кузнецов.
Тихонов несколькими словами, чтобы не задерживать высокого флотского руководителя, описал ситуацию. Кузнецов, знавший его с самой лучшей стороны, не на шутку встревожился случившимися в судьбе товарища злоключениями и предложил поговорить более обстоятельно. Пока шли к нему, сообщил, что недавно переведен с должности командующего Тихоокеанским флотом в Москву и назначен заместителем народного комиссара Военно-Морского флота. В кабинете, усадив гостя напротив себя, негромко продолжил, явно осторожно подбирая слова:
– Итак. Состою в должности замнаркома, а фактически работаю за него. Нарком у нас как ясно солнышко в скверную погоду: разок мелькнет и пропадет надолго. Он человек не флотский, военно-морские проблемы ему мало знакомы, желания вникать в них он явно не выражает. Недавно сам товарищ Сталин, минуя наркома, звонил напрямик мне, тем самым выражая высокое доверие. Такая вот у нас обстановка, Владимир Константинович. Поэтому, пользуясь большими возможностями, готов решить вопрос с вашим назначением на должность. Вы ведь моряк до мозга костей. Помню, как мы в Испании по-флотски надежно работали плечом к плечу. Флоту нужны специалисты высокого класса, пора вам возвратиться в родную стихию. Надеюсь, вы не против моего предложения?
– Я-то не против в широком смысле слова, да у меня больно узкая специализация. Найдется ли у вас для меня место?
– Именно в разведке я и хочу предложить вам должность. Сейчас мы формируем органы разведки центрального аппарата наркомата ВМФ и разведотделы в штабах флотов. Квалифицированных специалистов не хватает. После Гражданской войны разведку флота ликвидировали, её функции передали Разведывательному управлению Красной Армии. Вы это помните, поскольку сами были очевидцем и участником тех событий. Время требует от флота создания собственных сил разведки, в том числе агентурной. На главных направлениях люди уже работают. Но требуется руководитель такого направления, которое объединяло бы все добытые сведения и готовило аналитические документы для командования. Хочу предложить вам возглавить информационную работу разведки ВМФ.
– Спасибо за доверие. Готов заняться организацией работы на этом важном направлении. Вместе с тем, вам как руководителю наркомата ВМФ сообщаю, что у меня на руководстве состоит ценная зарубежная агентура. В Барселоне действует радиофицированный разведчик-источник «Ферзь», чьими разведданными мы пользовались в Испании. Вам, наверное, памятны те ситуации, когда полученные от него сведения помогали нам успешно противостоять силам фашистов.
– Да, я помню, что подготовленная вами и вашими людьми в Испании информация, была весьма своевременной и ценной.
– Кроме «Ферзя», в Испании работает под псевдонимом «Аврора» его радистка, очень квалифицированный сотрудник нашей разведки. Оба они могли бы активно работать в интересах флота. Оперативные документы на них лежат в Разведупре, однако я не думаю, что за полгода, прошедшие после моего отъезда из Испании, их передали для руководства другому оперативному работнику. Тем более что условия агентурной связи с ними я никому сообщить не мог, потому что меня после приезда из загранкомандировки к месту прежней службы так и не допустили. Было бы правильным официально передать руководство этими разведчиками из Разведупра в разведку ВМФ.
– Хорошо, Владимир Константинович, я подумаю, как лучше решить этот вопрос.
– Николай Герасимович, это еще не всё. В Стокгольме находится наш источник «Адмирал». Я вел с ним работу, но в начале 30-х годов по распоряжению командования передал его на руководство помощнику советского военно-морского атташе в Швеции Артуру Александровичу Риттеру. Мне известно, что Риттер в 1937 году был вызван в Москву и арестован, в результате чего «Адмирал» остался без руководства. На мой взгляд, не использовать его возможности в интересах ВМФ будет большой ошибкой. Он мог бы освещать обстановку на Балтике, а «Ферзь» – на Средиземноморском ТВД.
– Интересные перспективы нарисовали. Срочно оформляйтесь на службу в наркомат. Кадровиков я проинструктирую в отношении вашего перевода из Разведуправления РККА к нам.
С 3 апреля 1939 года Тихонов, без малого два десятка лет прослуживший «на сухопутье», продолжил службу на флоте. Приказ о его назначении в разведку ВМФ был подписан Кузнецовым, которому в этот же день присвоили внеочередное звание флагман флота второго ранга (адмирал). Со служебным вопросом Владимир Константинович попал в кабинет к другому заместителю наркома – Ивану Степановичу Исакову. Представившись, разведчик излагал свой вопрос и поглядывал на Исакова, вспоминая, где они прежде встречались по службе. Было это в 1920 году во время службы на Каспийском море, подумал он. Исаков тоже с интересом поднял взор на него и спросил:
– Вы в наркомате служите первый день, но мне кажется, что я вас давно знаю.
– Так точно. Мы вместе служили на Волжско-Каспийской флотилии. Я помню, что вы командовали одним из эсминцев, «Деятельным» или «Расторопным», которые первыми открыли огонь по противнику в ходе Энзелийской операции в Иране.
– Вспомнил! Верно! Я командовал «Деятельным», а вы были начальником разведки флотилии, проводили инструктаж командиров кораблей перед походом в Энзели.
С удовольствием вспомнив некоторые подробности тех дней, Иван Степанович, вернулся к насущным делам, высказал ряд критических замечаний по состоянию флотской разведки и выразил надежду, что Тихонов как человек опытный сумеет вывести её на нужный уровень.
С головой окунувшись в работу на своем направлении, Тихонов увидел, что как в центральном аппарате, так и на флотах не были налажены централизованный сбор, обработка и анализ разведывательных материалов, составление сводок и рассылка их командованию. С этого он начинал свою работу на флотилии под командованием Раскольникова, так же действовал его учитель Илья Иванович Стрельцов, ставя на крыло своё детище – разведку Балтийского флота в 1915 году.
Об Илье Ивановиче Тихонову недавно напомнил Анташев, который по служебным делам побывал в Стокгольме и выполнил своё намерение встретиться со Стрельцовым.
– Вы понимаете, Володя, он совсем не стареет, наш уважаемый Стрельцов! Я знаю, он на десять лет старше меня. Я уже потяжелел, погрузнел, а он все тот же. В свои шестьдесят пять выглядит на сорок пять. Седым он, по-моему, всегда был. В остальном – строен, подтянут, энергичен.
– Мишель, я нисколько не удивлен: он же – молодожен, ему по статусу положено молодым выглядеть!
– Да, Кристина – молодец. Сама выглядит как свежая роза и мужа обихаживает.
До встречи со старым другом в командировке Анташев сделал важное дело: скрупулезно изучил оперативную обстановку в Стокгольме. В Москве он подробно ознакомил с ней Тихонова, который готовил свой план на поездку в Швецию, чтобы принять на руководство «Адмирала». Информация Анташева помогла ему понять ситуацию в Скандинавских странах и сделать правильные выводы на будущее.
Выходило так, что для работы советской разведки в Стокгольме сложились непростые условия. Действовавший там резидент НКВД не справлялся с выполнением сложных поручений, поэтому в Москве ему готовилась замена. Сотрудники разведывательного аппарата не могли найти возможности сгладить имевшиеся конфликты с послом Советского Союза Александрой Михайловной Коллонтай. Она считалась своенравной женщиной. Но как человека известного в международном женском движении и в прошлом связанная с оппозицией, Сталин держал ее за границей в качестве приманки для Запада, в расчете на то, что на эту личность выйдут с какими-то предложениями. В шведском МИДе позиции нашей разведки были устойчивыми. Благодаря этому, было известно, что шведы и финны имеют свои интересы, и предполагалось, что они хотят воспользоваться своими преимуществами роли буфера в отношениях стран Запада с Советским Союзом и потому не были заинтересованы в нашем поражении в случае возможной войны, которая, скорее всего, начнется в ближайшие год-два. Они не хотели оставаться один на один ни с Германией, ни с Англией. СССР использовал свой козырь: он всегда поддерживал стратегический нейтралитет Скандинавии.
Резидентура военной разведки в Стокгольме существует, но к настоящему времени у нее нет руководителя. Этот вопрос также решался в Москве, закончил свой рассказ Анташев.
6
Вскоре после того, как удалось восстановить радиосвязь с «Ферзем», из Барселоны пришла шифровка с важной информацией. Тихонов видел, что «Ферзь», несколько месяцев не получавший инструкций из Центра, продолжал активно работать по своей инициативе.
«В апреле Канарис прилетал в Испанию для встречи с генералом Франко, имея намерение убедить диктатора в случае начала военных действий Германии в Европе захватить у англичан Гибралтар – ключ к Средиземному морю. Франко выразил согласие с предложенным планом, но оговорил условие: свои действия против Англии Испания начнет не раньше, чем Германия и ее союзница Италия установят свое влияние в абсолютном большинстве стран континентальной Европы.
Обстановка в Европе к настоящему моменту накалена до предела. После аншлюса Австрии и захвата Чехословакии Гитлер планирует вторгнуться в Польшу, поэтому сосредоточил крупную войсковую группировку у ее границ. Канарис считает, что боевые действия в центре Европы приведут к новой большой войне на континенте. За Польшу вступятся Англия и Франция, в результате чего у Германии могут возникнуть большие проблемы. Он удивлен, почему Англия допустила захват Чехословакии и не дала жесткий ответ Гитлеру. Канарис высказывается против войны с Англией. Но будущую войну Германии против СССР он считает неизбежной.
После отъезда Канариса из французских источников удалось получить сведения, предположительно, проливающие свет на отсутствие действенной реакции Англии и Франции на бесконтрольные шаги Гитлера.
Премьер Даладье поручил генштабу Франции изучить вопрос о возможности нападения на нефтеносные районы СССР на Кавказе. В Сирии у французов сосредоточены три дивизии, которыми командует генерал Вейган, готовый нанести удар в направлении Баку. Помимо сухопутного рейда, прорабатывается вариант совместной морской операции, в ходе которой в Черное море будут направлены английская и французская эскадры. Военные намерены поручить дипломатам убедить турецкие власти нарушить нейтралитет и пропустить боевые корабли через Босфор и Дарданеллы.
Таким образом, пока Германия свободно решает военным путем политические задачи в центре Европы, ведущие страны Запада, не считающие Гитлера своим противником, планируют нанести удар по территории СССР в районе Кавказа».
Радиосвязь с «Ферзем», а точнее, с «Авророй», поддерживалась через мощный радиоузел Черноморского флота под Одессой, откуда до Барселоны было чуть более двух тысяч километров по прямой. Мощная аппаратура черноморцев позволяла улавливать сигналы агентурной радиостанции, притаившейся в дальнем уголке Европы.
Шифровку Тихонов доложил лично Кузнецову, назначенному 29 апреля наркомом ВМФ.
Николай Герасимович собирался на доклад к Сталину и положил бланк с важным донесением в рабочую папку. Вернувшись из Кремля, нарком вызвал Тихонова и поблагодарил за работу:
– Товарищ Сталин оценил доклад «Ферзя» о вскрытии агрессивных планов Парижа и Лондона как очень ценные разведывательные данные и поручил дальше исследовать эту тему.
«Дебют проведен успешно, спасибо тебе, «Ферзь»! – подумал Тихонов. – «Когда-нибудь «Адмирал» ответит тебе добром за добро». Успех от своевременного донесения источника в начале службы в наркомате позволил ему быстро решить вопросы по организации служебной командировки в Стокгольм для возобновления работы с «Адмиралом».
По надежным, то есть отмеченным в картотеках нескольких миграционных служб Европы документам на имя Эрнста Вальтера, инженера из Германии, Тихонов приехал в столицу Швеции. Он не стал вызывать разведчика на встречу, потому что знал, где лучше провести якобы случайный контакт, и сам пошел туда, к университету, где у «Адмирала» должны идти занятия по русскому языку. Проехав из центра на север города, Тихонов быстро оказался среди невысоких зданий университета, расположенных среди деревьев старого парка. Найти лингвистическое отделение не составило труда, и он встал у дерева недалеко от входа. Вскоре из дверей по двое, по трое потянулись студенты, прослушавшие лекции. Последним вышел преподаватель – невысокий джентльмен с седыми усами, о чем-то оживленно беседовавший с полноватой дамой в темных одеждах. Она задавала вопросы и записывала ответы в маленький блокнотик, он отвечал. Наконец, удовлетворив любопытство, дама вернулась в здание. Преподаватель без спешки пошел по тенистой дорожке на выход из парка к остановке транспорта.
Тихонов подошел к нему сбоку и, глядя в сторону моря, сказал по-русски фразу пароля:
– Вы посмотрите, какая тишина над Балтикой!
«Адмирал», слегка повернув голову, ответил знакомым отзывом:
– Эта тишина – только мнимая…
И немного погодя продолжил:
–Владимир Константинович, так и я предполагал, что предстоит важная встреча. Недаром у меня с утра чесалась левая ладонь.
– Владимир Арсеньевич, это, скорее, к деньгам. Или муха в суп упадет,– пошутил Тихонов. – Хотя, следует отметить, что развитая интуиция – важнейшее качество разведчика. Давайте погуляем по парку, здесь малолюдно – удобно разговаривать без лишних ушей и глаз. Вы не торопитесь?
– Какая уж теперь торопливость! Я два года жду этой встречи. Действовать пора, эвон, что в Европе творится: не сегодня-завтра заполыхает. От границ Советского Союза опасность пока далеко, но она скоро приблизится. Чтобы это понять, даже развитой интуиции не требуется.
Тихонов кивнул в знак согласия и подробно изложил содержание тех задач, решения которых Центр ждет от «Адмирала». Их суть сводилась к добыванию сведений о фашистской Германии, о перемещениях ее войск в Скандинавии, об обстановке в Финляндии, о ее военных планах в отношении СССР, о военном сотрудничестве Финляндии и Германии.
– Вы прекрасно знаете Германию и ее вооруженные силы, свободно ориентируетесь в особенностях внешнеполитического курса скандинавских стран, поэтому, без сомнения, справитесь с заданием. Однако напоминаю о необходимости соблюдать осторожность и конспиративность. Сейчас мы в Москве работаем над тем, чтобы направить в Швецию подготовленного радиста и обеспечить вас радиосвязью. Это позволит действовать более скрытно, не привлекая связников для передачи донесений. К тому же, в случае начала войны в Европе использование связников представляется делом чрезвычайно хлопотным.
Когда речь о делах разведки закончилась, «Адмирал» сказал:
– У меня интересная новость: недавно мы в Стокгольме случайно встретились с Ильей Ивановичем Стрельцовым, вернее, шведским подданным Ингваром Свенсоном, поговорили, что называется, за жизнь.
Тихонов ответил, что тоже намерен встретиться с бывшим руководителем.
Так и получилось: встреча ветеранов-разведчиков вскоре состоялась в небольшом загородном доме в районе шведского города Гетеборг, где Илья Иванович и Кристина обосновались на постоянное жительство. Дом стоял в живописном месте на берегу Гёта-канала, шведской внутренней водной системы, по которой через каскад шлюзов, несколько больших и малых озер и рек можно небольшими пароходиками добраться из Стокгольма до Гетеборга, пересекая всю страну.
Европейское жилище Стрельцова оказалось новостью для Тихонова, который с удивлением осматривал интерьеры особняка и ухоженный участок земли рядом с домом. Но и сам в свою очередь приготовил сюрприз: привез из Советского Союза письма и фотографии дочерей и внука Ильи Ивановича. Пока он лезвием и пинцетом извлекал тонкий пакет из тайника, устроенного в картонной обложке библии, лежавшей в саквояже, полковник внимательно наблюдал за ним.
– Поднаторели вы, Володя, в делах шпионских, – иронично заметил он.
– Зато, Илья Иванович, несколько границ проехал спокойно. Вещи просматривали, библию с места на место перекладывали, а пакет остался на своем месте. Да, вы взгляните, что в нем!
Когда Стрельцов увидел, что лежало в пакете, глаза его увлажнились. Он смотрел на фотографии, читал письма, перечитывал их, потом вновь впивался глазами в фотографии и так несколько раз.
– Я ведь нарочно ничего им о себе не сообщал, знал, что в России их за отца-офицера, скрывающегося за границей, по головке не погладят. Выходит, они все же знают, что я остался жив?
– Да, я счел возможным информировать под большим секретом ваших дочерей о том, что вы живы и находитесь в Скандинавии.
– Расскажите, что вы о них знаете!
– Маша живет в Ленинграде. Замуж не вышла, выглядит молодо: стройная, энергичная. Работает врачом в районной поликлинике. Живет в том же доме на Садовой, где у вас была квартира, но не в ней, а в другой, где обитают несколько семей. У нас такие называются «коммуналками». У Марии одна комната с окнами во двор. Анна, как и прежде, в Москве, сейчас не работает, и муж ее на пенсию вышел. Он был инженером по горному оборудованию, много ездил по Северу и в Сибири, налаживал работу угольных шахт. В какую-то аварию попал, инвалидность получил, его на пенсию отправили. Да, хорошо, что жив остался. Сын их Егор, ваш внук, взрослый молодой человек, заканчивает горный институт, пошел по стопам отца. Анна – домашняя хлопотунья, полненькая, жизнерадостная.
– В мать пошла, та тоже пышечкой была. А Машенция в меня уродилась, сухопарая. Егору про деда что-нибудь известно?
– Ему родители про вас рассказывали, когда он еще маленьким был. Уважает деда! Узнал, что вы не погибли, обрадовался.
– Хорошо. Дай им Бог пройти без потерь те испытания, которые вот-вот обрушатся на Россию. Гитлер стремится к войне, готовится к ней. Сегодняшние политические маневры по сближению Германии и Советского Союза никого в заблуждение не введут. Они – только ширма, прикрывающая подготовку фашистов к агрессии на Восток. Впереди тяжелая война и большие испытания.
– Мы готовимся, Илья Иванович.
– Тогда знайте, я буду с вами. Для связи подберу тайник недалеко от норвежско-советской границы. Найду способ передать вам описание, а его название «Свен» подскажет, что сообщение пришло от меня.
Илья Дроканов. Редактировал Bond Voyage.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================
Дамы и Господа! Если публикация понравилась, не забудьте поставить автору лайк и написать комментарий. Он старался для вас, порадуйте его тоже. Если есть друг или знакомый, не забудьте ему отправить ссылку. Спасибо за внимание.
======================================================