Часть 4
Не прошло и трех недель, как осиротевшая, но не слишком горюющая семья, рьяно взялась за ремонт, за обустройство гнезда, где не будет отныне той, что походя отравляла жизнь, щедро сеяла обиды, споры и ссоры. Обитателям квартиры, некогда принадлежавшей незабвенной Анжеле Тихоновне, не терпелось изгнать сам ее дух, избавиться от всего, что напоминало бы о внезапно почившей.
Маленькую комнату единогласно решено было отдать в полное распоряжение Виктории, а в большой поселилась Дарья, к которой регулярно наведывался Вячеслав, со дня на день ожидавший приглашения переселиться окончательно.
Всю, или почти всю мебель продали, кое-что раздали, а часть и вовсе отправили на городскую свалку. Освободив пространство, дружно, с бодрым остервенением ободрали обои, сняли и безжалостно выбросили старые занавески.
Оставшиеся личные вещи Анжелы Тихоновны методично, не разбирая, Дарья собственноручно упаковала в большие черные мешки и торжественно, без оглядки, не без помощи Вики отнесла на помойку, где тотчас оживились, зашуршали возбужденно местные бомжи. Не успели еще Дарья с Викой скрыться в подъезде, как мешки торопливо открыли и начался шумный дележ неожиданно свалившейся богатой добычи.
"Все к лучшему. Так-то, мамочка", - мстительно подумала Дарья, представив как в материнскую дорогую одежду облачается особа, чье тело благоухает столь сильно, что можно запросто лишиться чувств, поскольку особа та давно уже не помнит ни мыла, ни воды.
—Не жалко? Совсем, совсем? Ни капельки? - словно бы прочитав мысли Дарьи, спросила Вика, пытливо заглянув ей в глаза.
—А ты как думаешь? - фыркнула женщина и слегка подтолкнула дочь в спину, чтобы та не задерживалась.
—Будь она другой, все было бы иначе... - еле слышно промолвила Вика, ускоряя шаг.
—Было бы... Несомненно, - повторила Дарья сухим, картонным голосом.
Вскоре квартира преобразилась до неузнаваемости, чему ни мало поспособствовал хозяйственный, деловитый, ловкий Слава и несколько его близких друзей, благо все они были строителями, мастерами своего дела. Работа кипела и в будни, и в выходные. Дабы заработать побольше денег, осуществить задуманное, Дарья брала дополнительные смены, с позволения великодушной Зинаиды Андреевны принимала клиентов после закрытия салона. Жизнь постепенно налаживалась.
—Принимай работу, хозяйка! - весело крикнул Вячеслав, когда были закончены последние штрихи.
Уставшая, но безмерно счастливая Дарья неспешно ходила из комнаты в кухню, затем в ванну и снова в комнату, радуясь тому, что ничто более не напоминает о безвременно ушедшей бывшей хозяйке, Салтычихе, чью трагическую гибель без проволочек признали несчастным случаем.
—Вы как будто помолодели и еще больше похорошели, одним словом - расцвели, - заметил однажды внимательный Бульдог, не таясь любуясь Дашей через зеркало.
Улыбнувшись таинственно, Дарья ничего не ответила.
—У вас, должно быть, случилось что-то очень хорошее... - предположил неугомонный. —Вы выходите замуж? Признайтесь! Что еще может заставить женщину так ослепительно сиять?
—Иван Савельевич, голубчик мой, да с чего вы взяли?! - расхохоталась польщенная Дарья, не без удовольствия уловившая в голосе Бульдога и дрожь, и отчаяние, и даже страх.
Лицо посетителя вдруг разгладилось, черные глаза вспыхнули будто тлеющие угли, а толстые губы расползлись в широкой, довольной улыбке.
—Так значит нет? - уточнил он, замерев.
—А ничего это не значит! - вновь засмеялась Дарья, чье настроение после смерти Анжелы было по большей части приподнятым, игривым, если не сказать легкомысленным. Ощущение от потери оказалось ошеломительным, сродни тому, что с плеч свалилась не просто гора, но все Тибетское нагорье.
Что есть скорбь? Печаль, чувство безысходности, непоправимости, утраты? То было Дарье неведомо. Она себя не корила, совестью не терзалась, притворяться, изображать отсутствующее не пыталась, без матери ее жизнь стала много светлее и легче, подобно солнечному свету в нее вдруг заглянула чистая радость бытия, так почему она должна делать вид будто это не так? Из чего это следует? Чего ради? Приличия? Традиции? Дань уважения? Не в ее случае, однозначно не в ее.
—Что, Дашенька, совсем по матери-то не тоскуешь? Не болит душа? - поинтересовалась любопытная, въедливая как ржавчина Ангелина Петровна, столкнувшись с Дашей на лестнице и обратив внимание на ее свежее, улыбающееся лицо.
Дарья отвечать не стала, лишь скривила презрительно рот и повела плечами, как если стряхнула с себя пустой вопрос, не нужные, лживые слова. Ничего ты, мол, Ангелина Петровна, не знаешь, не ведаешь, а выводы твои, равно как и мнения, я видала, сама знаешь где.
—Вот так-то... Растишь их, растишь, не спишь ночами, кусок последний отдаешь, от себя отрываешь, потом погибаешь, а они улыбаются, жизнь им в радость... Все ни почем. Ни совести, ни стыда... - театрально, неискренне вздохнула Ангелина Петровна, на дух не выносившая Анжелу Тихоновну при жизни.
Надежда Ровицкая