Дарина представила себя пленницей, почувствовала, как затягивается удавкой на шее жадное, требовательное ожидание Старейшины: сказку! сказку! сказку! Увидела, как нависают над ней Советники с Помощником, будто высокомерные ухмыляющиеся стражники, и следят, чтобы она не смела поднять голову от бумаги или отложить в сторону карандаш… Ей показалось, что она уже задыхается, и мысли отчаянно заметались в поисках лазейки, которая позволила бы ускользнуть, спастись от плена, так искусно подготовленного для неё Старейшиной.
О том, что ей следовало изобразить радостное потрясение, она вспомнила с опозданием – коротеньким, в пару мгновений, но хватило и такого. На лицо Старейшины наползла тень.
Спохватившись, Дарина забормотала слова благодарности, и вроде бы её отчаяние вполне сошло за жар, но Старейшина не поверил. По его стремительно сдвигающимся бровям было понятно, что он собирается сказать что-то резкое, будто последним, злым ударом молотка хочет вогнать непослушный гвоздь в предназначенный для него брусок.
– Я о таком даже и мечтать не могла, – заторопилась Дарина виновато, – но идти здесь – это слишком непривычно и головокружительно для меня. Настолько слишком, что, боюсь, здесь я совсем не смогу сочинять сказки! Позвольте мне вернуться…
– Нет! – Потемневшие глаза Старейшины сверкнули гневом, угрожающе колыхнулись красным полы плаща. – Твоё место теперь тут!
Дарина невольно сжалась, сделалась меньше, ниже от оглушительного «Нет!», в котором помимо высказанного вслух запрета услышала ещё и неозвученное, подразумевавшееся: «Больше я не собираюсь нянчиться с тобой и идти тебе на уступки! Будешь слушаться меня и писать сказки, как миленькая!»
Мысли забились в угол перепуганной стайкой, защебетали: «Тихо, тихо, надо молчать! Пусть он думает, что победил… Отсюда тоже можно сбежать! Сложно, но можно!»
«Только весточки написать уже не получится, – протестующе вспорхнула одна. – Старейшина постоянно будет рядом. И его Помощник тоже…»
– Если бы мне только один вечер и одну ночь… – внезапно даже для самой себя произнесла Дарина и удивилась, что её голос не дрожит, что откуда-то берутся слова и не приклеиваются к языку. – У меня уже начала рождаться сказка, а новая обстановка спугнёт её, я это точно знаю… Завтра утром я бы уже могла принести готовый черновик, но теперь придётся ещё ждать.
Она сделала вид, будто покорилась, ни о чём не просит, только сожалеет о недосочинённой сказке, которая всем так нужна, и её замутило от собственного притворства, удавшегося неожиданно легко. Она ведь вела себя, почти как Старейшина: хитрила, выворачивала полуправду наизнанку, пыталась манипулировать… Однако необходимо было перетерпеть себя такую. На кону стояли более важные вещи, чем никому не нужные в этой ситуации порядочность и благородство.
Старейшина посмотрел на Сказочницу с мрачным раздражением, помолчал, размышляя какое-то время.
Возможно, он просчитывал свои дальнейшие ходы, оценивал минусы и плюсы, которые извлечёт из очередной уступки, а может, решил, что она торгуется с ним и раздумывал, как бы не прогадать и стоит ли вообще идти с ней на сделку. Ясно было одно: ему очень не хотелось отменять своего повеления. Однако желание поскорее получить сказку, вернее, деньги, которые принесут за неё путники, в конце концов перевесило.
– У тебя есть вечер и ночь, – сказал он ледяным тоном. – Но если утром я не увижу черновика, разговаривать с тобой мы будем по-другому.
Назад Дарина возвращалась в каком-то странном тумане, словно у неё ненадолго отключилась способность мыслить и чувствовать. Наверное, иначе ноги просто не справились бы, ослабли и подкосились от схлынувшего напряжения. Но как только она опустилась на землю рядом с ворохом сухих веток, туман исчез, стало прозрачно, ярко до ломоты в глазах от осознания, что у неё в самом деле есть только вечер и ночь. Раньше в запасе всегда имелся завтрашний день и возможность отсрочить, перенести побег, если вдруг что-то пойдёт не так, а теперь никакого завтра не было. Всё должно было решиться сегодня: либо она вырвется на свободу, либо попадёт в рабство.
Машинально, по привычке Дарина принялась разводить костёр. Руки дрожали. Долго не получалось высечь огонь, а когда наконец пламя юрко запрыгало по травинкам и веткам, ей показалось, что на костёр ушло непростительно много времени. Она с отчаянием представила, сколько его ещё предстоит потратить на яблоки, и решила, что не так уж голодна. Тем более в кармане пальцы нащупали несколько твёрдых, с ворсинками на скорлупе, ореховых шариков. В безъяблочных местах орехи всегда выручали, выручат и сейчас. Палатку тоже не обязательно ставить, чтобы не тратить драгоценное время. Это ничего, что без неё неуютно, будто на сквозняке, и что попутчики цепляются за пустое место вопросительными взглядами. Главное – весточки! Успеть написать как можно больше весточек!
Самое первое послание Дарина написала подруге. Торопливо рассказала в нём правду про Благодатные Земли, «ужасных людей», Старейшину, сказки, плен. Попросила поверить. Попрощалась. Перечитывать не стала. Сложила листок в несколько раз, спрятала в карман брюк и подумала, что надо разведать, где расположилось семейство Беллы, чтобы потом, ночью, не ошибиться и не положить весточку в чужую повозку.
Осторожно огибая палатку за палаткой, костёр за костром, ныряя и выныривая из ароматов мясных бульонов, жареного мяса, ягодных лепёшек, травяных чаёв, она увидела, наконец, Беллу. Та сосредоточенно развешивала выстиранную одежду на сушилке – деревянной решётке, надетой одним краем на борт повозки, и выглядела, что поразило Дарину, как обычная, уставшая и хмурая от своей усталости женщина: ни капли лёгкости, ни лучика сияния…
Дарине повезло вдвойне. Во-первых, сушилка с детской одеждой была прекрасным ориентиром, который не даст ей ошибиться в темноте. А во-вторых, поглощённая работой Белла не смотрела по сторонам. Если бы она заметила наблюдавшую за ней подругу, то непременно призывно замахала бы рукой. Дарине пришлось бы подойти, и даже если бы их разговор продлился не дольше минуты, всё равно это означало бы упущенное время, минус весточка…
Белла единственная не обратила на Дарину внимания. Все остальные, вблизи от кого проходила Сказочница туда и затем обратно, отрывались от дел, поворачивали головы, смотрели со взбудораженным ожиданием, будто она шла мимо не просто так, а должна была что-то им сказать. И от этого ждущего выражения в глазах путников у Дарины на затылке начинали копошиться мурашки, потому что чем-то оно напоминало то, как эти люди далёким сегодняшним утром смотрели на приближавшихся Благовестников.
В другой вечер она забралась бы к себе в палатку и поразмышляла о том, что всё это значит, но тем вечером ей было некогда размышлять. На траве, придавленные рюкзаком, трепыхались ненаписанные весточки. Дарина вернулась к ним и принялась писать одну за одной, быстро, ни на что больше не отвлекаясь и не останавливаясь, пока вдруг не обнаружила, что стало темно и совсем не видно букв. Последние слова в последней весточке она вывела уже наугад, потом медленно-медленно, беззвучно, ощупью, наделала квадратов и только после этого разрешила себе выпрямить затёкшие плечи и шею.
Продолжение здесь: Другая Дарина