- А ты постарайся, получится, ты у нас любвеобильная, - все еще ревнуя и желая сделать девушке больно, сказал Мурад.
- Ты прав, я любвеобильная, Мурад, но не влюбчивая, - спокойно ответила ему тогда Ирма. – А это разные вещи. Хочешь, объясню. Тебя я люблю так, как тысяча женщин, вместе взятых, и так, что любви хватило бы на тысячу мужчин. Здесь и в самом деле можно говорить об изобилии любви. Но я люблю тебя одного, и других мужчин для меня просто не существует. Они для меня после встречи с тобой кажутся двоюродными братьями или существами среднего рода, понимаешь?
Мурад внимательно смотрел на нее, все же ожидая объяснений по поводу поведения художника.
- И это не помешало тебе флиртовать с тем бородачом? Конечно, Москва - город большой, здесь все можно...
- Все можно, если это нужно. Но я тебе уже сказала – мне нужен только ты. Ты второй мужчина в моей жизни, с которым я встречаюсь. А теперь мне кажется, что, кроме тебя, никого я не знала. Все, что было до тебя с Рихардом, кажется теперь ничтожно малым. Я тебя люблю, успокойся. Зачем мне врать? А Валдис - мой земляк, латыш, художник очень хороший, но ему долгое время не везло. Папа мой ему в свое время много помогал. Зато сейчас его картинами иностранцы заинтересовались.
- И все равно, я не хочу, чтобы кто-то средь бела дня целовал твои руки в самом центре Москвы, - упрямо сказал Мурад, постепенно успокаиваясь.
- Хорошо, Мурад, я буду это делать на окраинах Москвы и не средь бела дня, а средь черной ночи, - улыбаясь, продолжала подтрунивать над ним осчастливленная хоть таким проявлением его чувств Ирма. А он, устав спорить, сгреб ее в охапку и на руках отнес в спальню.
Вообще-то он и мысли не допускал, что Ирма может встречаться с кем-нибудь еще – она откровенно выражала ему свою любовь и почти все свободное время, если Мурад не был занят, проводила с ним.
Теперь же между ними была тень мифического мужчины, от которого она ждет ребенка. Как это вообще может быть? Со мной, значит, таблетки пила, а от него залетела?
-Какое твое дело! – ругал он себя за то, что переживает. - Ты ведь хотел свободных отношений, в любви ей не признавался, клятв верности не требовал, планов относительно общего будущего не строил.
-Ну и что? Как она могла встречаться одновременно со мной и еще с другим? Зачем? Кто ее держал, катилась бы к нему. Одного ей было недостаточно? Так нет ведь, только теперь сбежала, когда залетела от него. От стыда сбежала, - огрызалось и спорило с ним его второе « я» - Вот как для нее все просто: переспать с другим – как высморкаться. А я, дурак, еще и уважал ее, считал порядочной девчонкой. Рассуждал, что со мной она по любви, и с тем первым, Рихардом, у нее тоже все было по любви. А тут, оказывается, счета нет. Дрянь, шлюха! О любви еще песни пела. И почему там ее те же таблетки не спасли – любовь была, видимо, слишком горячей, спонтанной, забыли о предосторожностях. Мурад чувствовал, что внутри него все клокочет и закипает от ревности и обиды.
Двухэтажный особняк Алекса был выстроен в почти готическом стиле, а вся прилегающая к дому территория была ухожена, озеленена, усажена розами.
Встретившая его на пороге женщина средних лет сказала на ломаном русском, что Алекса Райниса нет дома, а его дочь Ирма - на втором этаже в своей комнате.
- Я предупрежу ее о вашем визите, - вежливо сказала она, узнав, что Мурад приехал именно к Ирме.
- Не стоит, я сам себя представлю, - ответил Мурад, чем вызвал явное неудовольствие женщины.
- Но простите, молодой человек, в дом Вы сможете зайти только со мной. Я и впустила вас только потому, что вы показали визитку хозяина. Меня зовут Марита.
Марита вместе с ним поднялась на второй этаж, постучала в комнату Ирмы, сказала ей несколько фраз на латышском и удалилась. Ирма сидела на небольшом диванчике в бриджах и футболке, читала какой-то красочный журнал. Волосы были собраны в хвостик на затылке, это еще больше делало ее похожей на старшеклассницу.
- Сама невинность, - злобно подумал о девушке Мурад, - сидит, развлекается с журналом, словно ничего не случилось, и никаких переживаний. Все, что он успел повидать за годы жизни в Москве и в Германии, наталкивало его на мысль, что или вверх дном перевернулся мир, или в Дагестане люди настолько отстали от жизни. Ведь в такой ситуации любой из девушек там было бы не до чтения.
Увидев Мурада на пороге своей комнаты, Ирма медленно встала, но от удивления еще несколько минут ничего не могла сказать. Мурад сам начал разговор.
- Мне все рассказала Аня. Это правда?
- Да, - тихо ответила девушка, немного помолчав.
- И кто же отец?
Ирма внимательно посмотрела на него и отвела глаза. Мурад, пристально наблюдавший за ней, подумал: «Ну вот и ответ». Но все же повторил вопрос:
- Я тебя спрашиваю: чей это ребенок?
- Не твой, не беспокойся…
Мурад неожиданно для себя сильно ударил девушку по лицу:
- Шлюха, дрянь! Мне противно даже говорить с тобой!
От удара Ирма, не ожидавшая такого, отшатнулась и ударилась о край шкафа. И вдруг, побледнев как полотно, стала медленно сползать по стене. Мурад только и успел подхватить ее на руки.
Он положил девушку на диван и вдруг с ужасом заметил, что она потеряла сознание.
Выбежав на лестницу, он громко позвал Мариту. Та, увидев бесчувственную Ирму, испугалась и тут же вызвала неотложку, засуетилась, принесла воды.
Прошло совсем немного времени, и в комнату Ирмы вошли врач и медсестра. Девушка уже пришла в себя, и перед ее осмотром Мурада с Маритой попросили на время выйти из комнаты. Через некоторое время медики, оказав помощь и сделав Ирме укол, вышли из комнаты. Марита спустилась за чем-то вниз, врач же неотложки обратился к Мураду вначале по-латышски, а потом, догадавшись, что он не местный, на русском:
- Вы, если я не ошибаюсь, муж этой девушки?
- Да, - не придумав ничего другого, ответил Мурад.
- Почему же вы не ставите жену на учет, срок у нее, судя по ее словам, уже достаточно большой – больше трех месяцев, как она сама говорит. У нее, по всему видимому, анемия, давление понижено, оттого и сознание без причины потеряла. Надо ей обследоваться, если хотите здорового ребенка.
Мурад молчал, не зная, что сказать. Выходит, Ирма не сказала им, что упала от его удара. Три с лишним месяца? Значит, она уже давно обманывает его. Хотя, почему обманывает? Они не супруги и даже не жених с невестой – так, любовники. Значит, она имела право. На душе у него было противно, грязно, мерзко – почему-то он чувствовал себя подло обманутым, и никакие доводы и логика не помогали успокоиться. И все-таки он не имел права поднимать на нее руку. Прежде чем уехать, надо извиниться и успокоиться.
Ничего страшного. Ему к потерям не привыкать. Ирма, его отношения с ней – не самые страшные из потерь.
Мурад прошел в комнату и сел рядом с девушкой на диван. Ирма плакала. Он впервые видел жизнерадостную и почти всегда беззаботную Ирму в слезах.
- Прости, Ирма, не сдержался, прости. Сам не знаю, как это получилось. Я не имел права поднимать на тебя руку. Не плачь, пожалуйста.
- Я не потому, Мурад… Я от радости плачу, - дрожащим от волнения голосом сказала ему Ирма.
- От какой радости? - удивился он.
- Оттого, что ты приехал, оттого, что ударил. Я думала, ты испугался этой новости, приехал для того, чтобы уговаривать меня избавиться от ребенка, думала это твоя главная цель, а все остальное тебя не интересует. А у тебя был другой вопрос и ревность. Значит, все не так плохо, как я думала. Значит, я тебе не совсем безразлична. Потому я и плачу.
- А зачем тебе моя ревность? И вообще ты права: зачем же тебе избавляться от ребенка, отца которого ты, видимо, очень любишь? – обиженно сказал Мурад и добавил: - Только один вопрос хочу тебе все же задать: зачем тебе понадобилось сразу с двумя встречаться?
- Мурад, послушай. Отца ребенка я действительно люблю. Оказывается, даже больше, чем я думала.
- Мне это не интересно. Скажешь это ему самому, ему будет приятно и о твоей любви узнать, и о своем ребенке. А мне все равно и все понятно. Я уезжаю, только извиниться зашел за то, что ударил тебя. Не имел права, глупо получилось, прости. И передай привет Алексу.
Мурад повернулся и направился к двери.
- Подожди, - тихо позвала его Ирма. - Ты ничего не понял, Мурад. Это твой ребенок. Я не хотела говорить, обременять тебя. Но уже скоро заметно станет, потому сюда и приехала. Можно было бы вообще не сказать тебе правды. Но мне не все равно, что ты будешь думать обо мне, и потому лучше тебе знать правду.
Мурад остолбенело смотрел на нее, ничего не понимая.
- Я потому и уехала, чтобы ты ничего не знал, ни о чем не переживал, зная твою совестливость. У нас не Дагестан, Мурад, и брак ради отцовства мне не нужен, я смогу постоять и за себя и за своего ребенка. Смогу сама поднять его на ноги – родители мне помогут. Я уже сказала папе о ребенке. Не беспокойся, не сказала ему ничего о тебе. И ты не говори.
Мурад от шока не мог вымолвить ни слова. Так и стоял у двери, молча глядя на Ирму.
- Чего ты так смотришь, Мурад? Не для того тебе это сказала, чтобы ты расстраивался или озадачивался. Говорю же – пусть тебя это не волнует. Это будет только мой ребенок, только мой. Никаких претензий к тебе у меня нет, ни фамилии, ни отчества не попрошу, алиментов тем более. И это будет справедливо – я оставила ребенка, не спросив у тебя, хочешь ли ты его. Знала, что не захочешь. А я не захотела лишать его жизни, это плод моей большой любви. Успокойся, Мурад, на тебя смотреть страшно – побледнел весь.
- Но как это могло быть? А таблетки, о которых ты мне говорила?
-Это не случайно, как у многих бывает. Я хотела ребенка от тебя, и я рада, что он будет. Я умышленно не принимала тогда таблетки.
- Не случайно, говоришь? Хотела? Зачем? – спросил Мурад удивленно. Ирма отвела глаза.
- Ты с ума сошла, - выдохнул Мурад, - глупая ненормальная девчонка. Ребенок – это что, по-твоему, открытка на память? Ты хоть понимаешь, что вообще делаешь? И как теперь быть, ведь избавляться от него небезвредно.
- А я не шучу и не собираюсь ни от кого избавляться, Мурад. Ни за что и никто меня не заставит этого сделать. У мамы будет истерика на пару дней, потом она успокоится. А папа... Он меня любит очень и потому понял. Переживал, конечно, спросил вначале, кто отец ребенка, где он, знает ли он? Я сказала, что я любила этого человека, что он погиб. Прости, так пришлось сказать. И он меня успокоил, сказал: «Ничего, дочка, не переживай. Я с тобой».
Продолжение следует...