Пока Мишка рос и радовал «маму» успехами в учебе, Юля пыталась выживать в другом городе. Получалось, честно говоря, не очень. Снимать квартиру – неблагодарное дело. Выбрасываешь собственные деньги в никуда, каждый день переживая: не явится ли хозяйка, не объявит о выселении? Опять же – не обставить дом по собственному вкусу, ремонт не сделать. Да и вообще – есть гарантия, в том, что владелица этих квадратных метров не шарится в твоих вещах, пока ты на работе?
Так крутилась Юля, этак: толку? Как ни крути, а нужно приобретать собственное жилье. Ну и влезла по уши в потребительский кредит, сжирающий половину зарплаты. Она экономила на всем – на еде, одежде, проезде, развлечениях, отдыхе. Жила, как старуха: тихо и скромно. Зато в своей собственной квартире, обшарпанной хрущебе без ремонта, унылой и мрачной.
Кое-как сделала косметический ремонт: оклеила стены дешевенькими светлыми обоями, окрасила окна и батареи белой, ужасно вонючей краской, купила простенький тюль на окна. Вроде, ничего. Бедненько, но чистенько. Жить можно. Если осторожно. А ей, Юльке, много не надо. Хлебушек жареный на утро, супчик куриный на обед, вечером кашка из пакетиков. Утром влезла в юбку, страшненькую (зато теплую) куртку напялила и почапала на работу.
К тому времени затрапезную парикмахерскую обозвали «Салоном красоты». Зарплата от смены названия не прибавила в весе, зато требований – выше крыши. А тут знакомая клиентка пригласила Юльку подработать продавцом – начали в стране расти как грибы новые громадные сетевики. Народу не хватало – адский труд. Зато жалованье больше и льготы всякие. И выходные – два через два. Юлька собралась с духом и ухнула в торговлю. Возвращалась с работы измочаленная. Валилась спать и радовалась: не надо тратиться на еду – можно брать просрочку. Тогда с этим проще было, не то что сейчас – каждую морковку – под учет.
Бедовала, конечно. Пока ее ровесницы гуляли, влюблялись-разлюблялись, Юлька дома сидела. А точнее – лежала. Если выходной – спала без просыпа. На прогулки-знакомства-танцы времени не хватало. А если честно – не очень-то и хотелось впускать в свою жизнь мужчин. Одной лучше, как ни крути: в коллективе Юля наслушалась уже про «счастливую семейную жизнь» многих работниц. Хрен редьки не слаще: пьют, бьют, денег не носят, а жрать требуют каждый день. Ну их к черту. Животные! И пахнет от них… фу!
- Юлька, ну чего ты мелешь? – не выдержала однажды Маринка, сменщица, - ты на помойке, что ли, мужиков вылавливаешь? Нормальные парни очень хорошо пахнут – не выдумывай!
Юля не спорила. Пахнут хорошо. Да. Обольются туалетной водой, ужас-ужас. Но как бы не обливались парфюмом, все равно тащит мерзким потом. Запах пробивается через любые преграды. Она его улавливала сразу, как только к кассе прибивался очередной мужик со своей корзинкой: юноша, молодой мужчина, старик… Все воняли.
Особенно она не жаловала покупателей от сорока лет, простых работяг. Ненавидела всеми фибрами души. Еле-еле принимала деньги, стараясь не смотреть людям в глаза. Покупки швыряла в корзину, а сдачу – в тарелку. Про нее говорили:
- Жаба.
И за глаза, и в глаза.
В книжке жалоб и предложений так и было написано:
«Просим убрать жабу!»
И не убирали Юлю только потому, что на столь «шикарную» работу не хотели идти. До поры до времени, как говорится. Очередной поток мигрантов в ближайшем будущем быстро решил проблему кадров, и в скором времени Юле пришлось возвращаться в «Салон красоты». По крайней мере, в нем не было мужчин – они посещали простецкую стригальню при городской бане.
В общем, Юля была старой девой. Мужчин и детей она ненавидела. Да и кошек, кстати, тоже. Жила одиноко, от соседей и коллег по работе держалась особняком. Постепенно и с матерью свела общение на нет. Толку от них всех: сплошные разговоры о семье, о своих обожаемых спиногрызах. И мамаша – туда же: Мишенька, Мишенька, Мишенька – то, Мишенька – се… Дура совсем, что ли, не понимает: Юле ее щебетание ненавистно. Не-на-вист-но!
Характер ее с годами портился. Выражение лица приобрело сварливую мину: рот сжался в черточку, между бровями появилась глубокая морщина. Стригла клиенток молча, на замечания огрызалась. Потому и растеряла дополнительный заработок: красились и стриглись у нее только пенсионерки. И то, только потому, что она не выпендривалась, не выдумывала новшеств: сказано сделать классическую химию, значит, будет сделана классическая химия на допотопных коклюшках-бигуди.
***
Михаил вымахал в здорового, крепкого парня. Добротный получился – с широким разворотом плеч (Валя не ленилась водить ребенка в бассейн), объемными мышцами и покладистым характером. Учился Мишка отлично. Можно было спокойно в универ поступать. Но он не спешил: отслужил в армии и только потом продолжил грызть гранит науки в высшем учебном заведении. Валентина к тому времени совсем расхворалась, но тянула сына из последних сил. Мишка умудрился поступить на бюджет, чтобы не транжирить деньги с матери, нашел подработку, умудряясь даже помогать Вале. Очень любил ее. Жалел. Отличный сын, дай Бог каждой женщине такого!
Он не понимал, почему у мамы не складываются отношения с дочерью. Ну что та взъелась на нее? Из-за него, Мишки? Ревность? Злится, что не она любимая, единственная? Что Мишка – поздний ребенок? Да знает она, что мама каждый вечер плачет тайком от тоски? Знает ли она, что мать постоянно названивает ей и недоумевает: почему все время звучат короткие гудки? С*ка, а не человек. Дрянь какая.
Михаил пытался набрать Юлькин номер сам. Пару раз удавалось. Но на Мишкино: «Как дела?» раздавалась отрывистая ругань.
- Задолбали вы меня. Чего названивать? Жива-здорова! Все. Конец связи.
Потом и Мишкин номер был занесен в «черный список». Гадина.
И потому мамины похороны Юля пропустила. Нечаянно в социальных сетях узнала о смерти Валентины. Ее любили, о ней говорили, пересылали многочисленные соболезнования сыну. О Юльке никто не вспоминал. Будто и не было Юли никогда – только Миша. Миша, на фото которого Юля боялась смотреть.
На кладбище приехала только к сороковому дню. Поставила свечку. Посидела у могилы. Вручила на покупку памятника свою долю. Михаил ни в чем ее не упрекал, взял деньги молча.
- Без меня не покупай, - буркнула Юлия, глядя куда-то в сторону, - а то купишь ерунду. Или вообще деньги просадишь. У тебя теперь свобода… Квартиру надо делить. Больно жирно тебе одному. Мне никто не помогал. Поработай и ты сам.
Мишка не качал права, не ругался. Выслушал Юлю, не перебивая. Продавать, так продавать. Действительно, он мужик, справится. А Юля… Что, Юля… У нее и так все не слава Богу. Она – сирота несчастная, что уж теперь судить ее, рядить…
Он сделал все, что было приказано: продал квартиру и отдал Юле ее долю. Негусто получилось, но все-таки. Не ныл, не стенал. Устроился на работу и попер по карьерной лестнице потихоньку. Жил в комнатушке в общаге. Жил и не жаловался: есть куда приходить спать, да и ладно. На работе все складывалось отлично: симпатичный, шустрый, грамотный парень – таких все любят. На рожон не лез, но и унижать себя не давал, дорогу пробивал себе честно, без лизоблюдства.
Мишку уважали. Через три года он стал мастером участка, ну а потом – пошло-поехало. Купил, наконец-то, собственное жилье. Если парень с головой, то все остальное приложится. А почему и нет – не пьет, не курит, работу свою знает «от и до», с сотрудниками общается доброжелательно, а не через губу…
В общем, Мишка к тридцати годам выбился в люди. Миллионером, богатеем не стал, конечно. Лохматой лапы не было. Но в остальном все у парня в полном ажуре: и деньжата, и карьерный рост, и машина, и квартира, и внешность. Красивый мужчина – ничего не скажешь – любо-дорого смотреть. И сердце золотое. Жених!
Юлию не интересовала его жизнь. Правда, приходилось волей-неволей носами сталкиваться. Общая могила (хочешь-не хочешь) соединяла. И так мать обидела, не хватало еще около нее мертвой фордыбачить. Тем более, выкрутились: Юлия звонила Мише накануне родительских суббот, сообщала о точном времени приезда. Миша старался приходить пораньше. Посидит, цветы положит, да и покинет погост. А там уже и Юля поспевает с ведрами, граблями – настоящие порядки наводить. Будто не могила это, а садовая клумба. Ну… Мишка не спорил. Нравится человеку, так пусть. Не мешал.
Со временем их общение, хоть и редким было, но выровнялось. Юлия уж сама поняла: зря она выделывалась. И квартиру поделила зря. А с другой стороны, правильно, что поделила… У себя в кои веки нормальный ремонт сделала. Да и вообще, если что, так ведь ему, Мишке, все достанется. Женился ведь!
Миша пригласил Юлию на свадьбу. И та, подумав, приехала! Сидела на почетном месте, как самая близкая и единственная родня. Лакомилась деликатесами и принимала поздравления от гостей. Невеста Мишкина, Аля, Юлии очень понравилась. Хорошая такая девочка.
А главное…
От Мишки не пахло козлиным потом. Казалось бы, должно пахнуть, но не пахло. Что это – насмешка судьбы? Кто его знает. Не пахло, и все.
А потом, один за другим, дети пошли. Алька уж очень плодовитой оказалась. Ей бы на каблучках порхать в офисе, а она каждый год с пузом. Четверых наплодили. И трое из детей – пацаны! Надо понимать! Юлия подумала, подумала, а потом и брякнула Мише:
- Ты бы совесть поимел, Ромео! Алька из декретов не вылезает! Сам на работу смоется, а девка одна с ребятами колотится!
Мишка уважительно молчал. Потом сообщил:
- Так мы няню наняли, Юля!
- Тьфу на твою няню! Еще уронит кого! Я – на что?
В общем, монатки собрала, да приехала.
Вот так. Детей она не любит. Полюбила! И собаку Алькину полюбила. И в огороде возиться на Мишкиной даче полюбила… Многое полюбила. Морщинка между бровей разгладилась, и румянец на щеках появился, хотя забот у Юлии – ого-го! Сашка, старшенький, вытворяет такое, только держись. С яблони недавно упал. С чужой, между прочим. Чуть с ума не сошли все – ногу, паразит, сломал.
Ванька с Митькой не отстают. Валечка одна – самая миленькая. На бабушку покойную похожа. К душе. Юлина любимица. К Юле и тянется:
- Бабуська, бабуська! На ручки!
Так Юлю все теперь «бабуськой» величают. А та не возражает. Если разобраться, так она «бабуська» на самом деле. Только не говорит ничего об этом. Боится, вдруг Миша не простит. Он бы простил, но…
Квартиру свою Юлия Валюшке завещает. Жизнь – такая штука… непонятно еще, каким боком повернется. Кто бы знал, как сложится у всех – Юлия соломки подстелила бы. Вон как она мать клевала: тиран, дура, маньячка! А вот как дело вышло: крепче нет семьи. И Мишу Юлия полюбила, как родного. Так ведь – родной. Роднее некуда. И где-то под ложечкой от этой мысли сосет. Сказать бы ему, признаться, покаяться… Где только сил взять. И мамы нет на свете, чтобы посоветовала…
***
Михаил, вернувшись с работы к своей шумной семье, поцеловав жену, повозившись с детьми (кого наказал, кого похвалил), не обнаружил рядом Юли. Обычно она торчала на кухне: пекла оладьи или мыла посуду. Ворчала и ругала всех, почем зря, оглоедами.
- Приболела она, Миша. Давление зашкаливает. Умаяли ее архаровцы наши. Я уговорила ее в больнице немножко полежать, подстраховаться, - рапортовала Аля.
- А мне что не позвонила? – нахмурился Михаил.
- Да мы решили тебя не беспокоить. Она сама и попросила, - на все у Альки ответ найдется.
Миша набрал телефон «бабуськи». Дозвонился, справился о здоровье, спросил, чего ей привезти.
Беспокоился, конечно. Как за маму родную. Так она и стала родной. Роднее не бывает. Хотя…
Валентина незадолго до смерти призналась:
- Ты не злись на нее, Мишенька. Она и так несчастный человек. Она ведь считает, что бросила я ее ради тебя. А мне – каково? Я ее удочерила когда-то. Помню – лежит такая, маленькая, хиленькая, никому не нужная. И глаза взрослые такие… Взгляд… Как у детей из блокадного Ленинграда. Обреченный. Старческий. Вот, не выдержала. Забрала себе. Наверное, чувствует что-то такое. Ради Бога, не говори ей ничего. Никогда. Слышишь меня?
- Так она и видеть меня не желает, - сомневался Миша.
- Время лечит, все меняется. Потянется к тебе. Знаю! Потянется! – мама не сомневалась.
Она никогда и ни в чем не сомневалась. Верила в хорошее.
А Миша никогда бы не решился открыть эту тайну. Родной человек. И точка!
А, может, и правильно, что эти двое не услышали правды. По крайней мере, сейчас. Не время пока, наверное…
Автор рассказа: Анна Лебедева