О судьбе угнанных из гетто людей, никто не мог ничего сказать определённого, но каждый строил свои предположения. Носились слухи, что их повели куда-то в лагерь в районе Саласпилса *. И люди надеялись, ибо хотелось в это верить. Даже после ужасов виденного и пережитого ими, всё равно не мыслилось, что нацисты могли уничтожить столько народу разом. И оставшиеся в гетто всё ещё наивно полагали, что самое главное -- это избежать несчастной судьбы слабых, больных, стариков, не пасть под пулей из-за того, что не сможешь быстро идти, старались лучше подготовиться к дороге, сложить только самое необходимое в пакеты, быть налегке, тренировались в быстрой ходьбе.
* Саласпилсский концлагерь находился под Ригой, являясь местом заключения и массового уничтожения людей на оккупированной нацистами территории Латвии. Начал создаваться в октябре 1941 года как место содержания евреев, вывезенных из европейских стран. С 1942 года туда стали отправлять местных жителей, а также узников из западных областей России и Белоруссии. В лагере практиковалось взятие крови у детей для нужд медицинской службы германских войск.
В советских изданиях обычно указывается, что в лагере одновременно находились 14-25 тысяч заключённых, а общее число жертв составило 53 тысячи человек, в том числе 7 тысяч детей. Современные латышские историки не согласны с этим и утверждают, что число умерших не превышало 2000, а количество прошедших через Саласпилс как транзитный лагерь не более 12 тысяч человек. Однако новейшие исследования, выполненные на широкой документальной основе, показали узость доказательной базы этих публикаций и существенную неполноту приводимых в них данных.
При отступлении гитлеровцы, заметая следы своих преступлений, уничтожили лагерь, а часть его заключённых вывезли в концлагеря на территории Польши и Германии. В 1967 году был открыт Саласпилсский мемориальный ансамбль.
Несколько дней в гетто стояла тишина – не было видно ни немцев, ни шуцманов, не слышалось ни единого выстрела. Постепенно люди оживились, начали поговаривать, что ничего подобного впредь больше не повториться. Все были подавлены пережитым, но понемногу стали приходят в себя от шока и потекли будни обыденной жизни.
К оставшимся семьям, ненадолго приходили проведать их близкие из мужского «малого гетто», рассказывали о горе своих товарищей, которым уже не к кому было идти за забор…
Эльмар Ривош, находившийся в «малом гетто», вспоминает: «Население нашей квартиры увеличилось. Появились несколько совсем старых. Они старательно побрили бороды, даже головы, чтобы не было видно седых волос. Хотят казаться молодыми и работоспособными.
Среди нашей публики явно чувствуется два лагеря. Один – чьи семьи угнали, другой -- у кого они остались. Первые не скрывают своей зависти и на нас, „счастливых”, как будто бы в претензии. Утешают они себя тем, что и наших скоро постигнет та же участь. Как будто бы чужое горе может облегчить своё, но такова уж натура людей».
Ещё накануне первой акции, 29 ноября, в гетто был вывешен плакат, сообщавший, что женщинам, у которых есть навыки швеи, следует зарегистрироваться в «юденрате». Записались около 300 женщин. Вечером их перевели в Срочную тюрьму (Termiņcietums -- латыш.) у железнодорожной станции Браса в Риге. Позднее к ним присоединили ещё около 200 женщин. Часть из них вернули обратно в гетто 5 декабря...
Воскресенье, 7 декабря. В гетто царило спокойствие, некоторые мужчины перебрались к своим семьям и занимались домашними делами: кололи дрова, таскали воду. И вдруг, всех облетело леденящее известие – сегодня вечером состоится переселение всех оставшихся! Работоспособным мужчинам было приказано вернуться в «малое гетто», всем другим быть наготове с вещами.
Вспоминает Фрида Михельсон: «Опять лихорадка и потрясение, снова паника. Люди вторично прощаются со своими близкими, стоит плач и рыдания. Мужчины напутствуют своих держаться вместе, помогать один другому, велят брать как можно меньше вещей и, ради Бога, стараться выдержать темп марша колонн. Точь-в-точь, как накануне первого „переселения”, гетто оглушается выстрелами, очевидно, чтоб снова запугать и парализовать жертвы.
Часов шесть вечера. Уже довольно темно. С улицы доносятся крики шуцманов: всем выйти из домов.
В спешке мы хватаем давно приготовленные небольшие рюкзаки и выбегаем на улицу.
Латышские полицаи злобно кричат, приказывая становиться по пять в ряд. <...> Нас, оставшихся в большой колонне, вскоре стали гнать вдоль улицы Лудзас. На углу Ликснас было приказано зайти в большое трёхэтажное белое здание. Но там уже столпилось так много людей, что началась страшная давка на лестницах и внутри. В такой толчее, не сомкнув глаз, мы простояли всю ночь».
Вспоминает Эльмар Ривош: «Мы не спим, и у каждого свои мысли, а мысли об одном. Светящаяся стрелка будильника Герцмарка показывает 11.30 -- скоро уже полночь. Мысли начинают сбиваться, я, наверно, сейчас усну. Но что это? Как будто где-то стучат, совсем близко, и вдруг ночную тишину разрывает дикий окрик:
-- Aufmachen. Schweinehunde, оdег wir sсhiеssеn!
Встать, собачьи свиньи, или будем стрелять! (нем.)
Мигом мы на ногах и у окна. Осторожно отодвигаем бумагу, выглядываем на улицу. Благодаря снегу и кусочку луны всё ясно видно. Напротив наших окон у двухэтажного дома группа вооружённых людей стучит в дверь, вдоль нашего заграждения -- усиленная охрана из солдат. Мигом по квартире проносится слово „акция”. По ту сторону улицы – „большое гетто”, в этом доме уже только женщины и дети, а мы, мужчины и их защитники, через щель бумаги видим и в бессильной ненависти кусаем губы. Никто из жильцов, видно, не решается пойти к дверям, и это приводит в бешенство банду героев. Крик и ругань становится всё сильнее, раздаётся выстрел. В темноте виден блеск топора, и ставни в погребной квартире разлетаются. В погребе свет, в окне исчезает солдат, и через несколько минут парадные двери открыты. Мимо открытого окна в погребе промелькнула женщина с дорожным мешком на спине. На мешке ярко выделяется жёлтая звезда. Со стороны „большого гетто” слышны отдельные выстрелы, там происходит то же самое. В эти мгновения мою Алю с детьми тоже выгоняют в ночь, в неизвестность. Из дома напротив начинают выходить согнутые фигуры. Их выстраивают по двое в ряд. У некоторых женщин на спине мешок, на руках или в колясочке ребёнок. Назад и вперёд шагает солдат с папиросой в зубах. Дом № 29, хоть и двухэтажный, но длинный, жильцов много, колонна всё растет. На дворе мороз, а женщины с детьми всё стоят и стоят. Скоро час ночи. Банда героев, как видно, не торопится покинуть дом, они там подкрепляются, готовясь к благородному занятию. Наконец, уже после половины второго ночи, банда выходит, раздаётся команда, и под весёлый говор и брань героев колонна задвигалась по направлению к Лудзас. Перед нашими окнами оказался опустевший дом № 29. Двери раскрыты, в погребе через открытую ставню и выбитое окно видна разгромленная квартирка, лампочку никто не потушил.
Всё чаще и чаще раздаются выстрелы. Каждый выстрел – это точка над чьей-то жизнью. Теперь, когда мы ничего не видим, а только слышим, начинает работать фантазия. Каждый себе рисует картину, происходящего с его семьёй, с его родными и близкими. Некоторые из большой комнаты громко рыдают, большинство молчит и окаменело. Лежу на кровати, тела не чувствую, души не чувствую -- как деревянный. У меня опять уже знакомое чувство -- просто не могу понять, не могу постигнуть. Знаю, что маму, Алю, Диму, дочку выгнали, куда-то погнали, но не могу осознать, это на моей поверхности, это просто не доходит. Почему, за что? Кому это нужно? Это неправда, это мне снится».
Вспоминает Фрида Михельсон: «С самого утра на 8 декабря снаружи опять послышались крики шуцманов, приказывающих выходить из домов. За окном темень. Людская масса мгновенно вздрогнула, пришла в движение; начала высыпать на улицу. У выхода во двор стояли два шуцмана и требовали драгоценности. Кто-то в страхе снимал кольца, бусы, давал деньги.
Это был, вероятно, акт нелегального грабежа латышских шуцманов втайне от их немецкого эсэсовского начальства.
По улице Лудзас длинные колонны евреев двигались в сторону Ликснас. Здесь на углу у поворота стоял немец с дубинкой и приказывал сбрасывать на землю в кучу пакеты. Я вижу, как молодая мать с ребёнком просит немца оставить ей рюкзак. Она объясняет, что внутри только немного еды для её малыша.
-- Там вы все будете хлебать из одного котла! -- кричит ей немец в ответ грубым самодовольным, злорадным голосом, бьёт дубинкой и гонит без вещей к остальным.
Нас ведут к Старому еврейскому кладбищу, колонна с обеих сторон окружена сплошной цепью шуцманов с автоматами и винтовками. Они кричат, требуя шагать дисциплинированно, по рядам и быстро. Темно и страшно скользко. Последние дни было тепло, таяло, а ночью было холодно, дорога обледенела, стала очень скользкой. Многие падали, рядом идущие их сразу подхватывали и не отпускали, боясь, чтоб по ним не стали стрелять, как было неделю назад. Тем не менее колонна оставляла на дороге людей, особенно малых детей, которых растаптывали в темноте из-за безумного движения. А шуцманы всё кричат и гонят:
-- Быстрей! Быстрей! Не то будем стрелять! -- и работают безжалостно нагайками.
Особенно кровавым был спуск с конца улицы Ликснас возле кладбища при повороте на Московскую улицу по узкому, сплошь обледенелому переулку Жиду иела*».
* Žīdu iela – улица Жиду (латыш.). Эта улица, проходившая вдоль Старого еврейского кладбища, с 60-х гг. XIX века носила название еврейской (Ebreju). В 1923 году её переименовали в Žīdu (Жидовскую). С 1942 года улица поменяла ещё три названия. В 1990 году было восстановлено её историческое название -- Ebreju.
В акции по уничтожению рижских евреев кроме эсэсовцев и вспомогательной полиции, участвовали также немецкие солдаты из частей вермахта (германской армии). Они стояли в оцеплении на подходах к станции Румбула. Согласно «Директивы о сотрудничестве армии с эйнзацгруппами СС» вермахт принимал участие в арестах и убийствах евреев. Также был издан так называемый «Комиссарский приказ» (Kommissar Erlaß), обязывающий командиров частей и администрацию лагерей военнопленных расстреливать политсостав Красной Армии и евреев.
Элла Медалье вспоминает о том, что увидела она в Румбульском лесу: «Впереди стояла огромная колонна людей по 10-12 человек в ряд. Лес, насколько можно было охватить взглядом, был оцеплен вооружёнными охранниками, стоящими на расстоянии нескольких шагов друг от друга, образуя у самого шоссе живые ворота -- вход для обречённых. Слышно было, как невдалеке строчили пулемёты*, расстрел происходил где-то совсем близко. <...> Люди, казалось, были безразличны к происходящему, лишь ёжились от жестокой стужи, прижимаясь друг к другу, плакали, прощались, родственники и близкие старались держаться вместе. Из передних рядов доносились рыдания, переходящие в вопли и крики, сливаясь в сплошной стонущий гул. У многих на руках были дети. Ожидание близкой смерти передавалось и им, но дети не плакали -- в детски глазах застыл леденящий душу страх. Малыши всей силой цеплялись ручонками за одежду матерей, бабушек, дедушек, ища в них защиты. Нет слов, которыми можно описать эту чудовищную картину массовой казни невинных людей! <...> На небольшом расстоянии один от другого в ряд стояло несколько постов. У первого поста находилась урна, в которую приказано было опускать драгоценности – золотые кольца, часы, браслеты, ожерелья и прочее. Пьяные шуцманы беспрерывно били всех проходящих резиновыми дубинками, заставляя быстрее двигаться к следующему посту, где лежала гора шуб, пальто, ватников, -- там нужно было снять верхнюю одежду. У следующего поста снимали обувь, затем -- головные уборы, а вдали, у самих рвов, обречённые стояли уже в одном нижнем белье. Сзади напирала толпа, с боков нещадно били дубинками шуцманы -- двигаться можно было только в одном направлении -- к яме...
Миновав пару постов, я увидела перед собой доктора Гейденрейха из нашей больницы „Линас Хацедек”, в одном нижнем белье, босого. Какой-то латыш-постовой безжалостно бил его нагайкой и гнал к другому. Осыпаемый градом побоев, он подбежал ко второму шуцману, умоляя найти свою жену, чтобы принять смерть вместе. Я знала, что жена доктора Гейденрейха была беременна, вот-вот ожидала ребёнка и, не желая отпустить её одну в неведомую дорогу, он отказался перейти вместе с другими работоспособными мужчинами в «малое гетто». Так он оказался вместе с нами. Второй постовой шуцман стал дубасить его и гнать к первому. Видеть это было невыносимо.
Вдруг я услышала душераздирающий вопль -- все оглянулись. Из-под груды пальто вытащили молодую женщину. Она пыталась спрятаться. К ней сразу подбежали несколько полицаев и, словно разъярённые звери, начали избивать её, пока не прикончили.
Совершенно не понимая, что должно вот-вот произойти, потрясённая всем увиденным, я машинально сняла пальто и нагнулась, чтобы положить его, как внезапно почувствовала острую боль от удара в спину. Я упала, и тут на миг странно озарилось сознание, будто я проснулась, и, словно цепляясь за последние мгновения, в висках застучала приказом мысль: «Это конец! Сейчас или никогда! Если ты сию секунду не предпримешь что-нибудь, то через несколько мгновений тебя поглотит яма!»
Глухо, где-то из-под земли, беспрерывно раздавались выстрелы. Я подняла голову и увидела: в ряд бегут полунагие люди… <...> И, как молния, сверкнула мысль.
Я вскочила и подбежала к ближайшему постовому – одному из стражников „Перконкруста”, часто нас охранявшему. Он был бледен и еле держал в руках нагайку, казалось, его мутит. Я схватила его за рукав и взмолилась:
-- Glābiet, jūs jau ziņiеt, kā es neesmu žīdiеtе!
-- Спасите меня! Вы же знаете, что я не еврейка!
В ответ он пробормотал что-то невнятное, он меня, конечно, узнал и указал на группу полицейских, очевидно, предводителей бойни:
-- Runājiet аr рriеkšniecību.
-- Говорите с начальством.
Я бросилась к ним. На меня уставился главный палач Арайс. Лицо его было по-животному обезображено, звериным оскалом вывернуты губы, он носился от одной группы к другой, был страшно пьян от водки и обезумел от крови. У меня вырвался рыдающий крик:
-- Es neesmu žīdiеtе!
-- Я не еврейка!
Меня всю лихорадило. Арайс небрежно отмахнулся и заорал:
-- Šeit visi ir žīdi! Šodien jāplūst žīdu asinīm!
-- Здесь все жиды! Сегодня должна литься жидовская кровь!
Эти слова звучат во мне всю жизнь! Я снова бросилась к прежнему постовому. Тот ткнул пальцем в сторону стоящих поодаль высших немецких чинов. Я побежала к немцам. Они стояли и наблюдали, некоторые фотографировали. Когда я приблизилась к ним, они с удивлением повернулись в мою сторону, посмотрели на меня безразличными холодными глазами, с любопытством ожидая, что я скажу. Навстречу мне вышел из ряда какой-то важный, холёный эсэсовец, вероятно, предводитель акции. В нескольких шагах от него я выпалила на немецком:
-- Ich bin keine Jüdin!
-- Я не еврейка!
-- Weiso kommen Sie hiеr?
-- Каким образом ты здесь оказалась?! -- крикнул он.
-- Mein Маnn wаr Judе!
-- Мой муж был евреем!
-- Nun Мädеl, wenn du lügst, wirst du mоrgеn еrsсhоssеn!
-- Если врёшь, девка, застрелим тебя завтра!
-- Nеin! Nеin!
-- Нет! Нет! -- я замотала головой и заплакала. Пусть убивают завтра, но только не сейчас.
Эсэсовец скороговоркой приказал что-то шуцманам, мне принесли чьё-то пальто… <...> Колонна начала редеть, заканчивались убийства…»
* Людей убивали одиночными выстрелами. Множество одиночных выстрелов на слух воспринималось, как пулемётные очереди.
Свидетельствует Фрида Михельсон: «В невероятном темпе мы долго несёмся по Московской.
Светает. Появляются первые трамваи и пешеходы.
-- Как далеко вы нас будете гнать? -- спрашиваю я у рядом идущего шуцмана.
-- Осталось ещё семь километров, -- цедит он сквозь зубы.
После резиновой фабрики «Квадрат»*, колонна повернула влево в сторону железнодорожной станции Шкиротава, а немного позже мы свернули направо, в направлении к станции Румбула. На этих поворотах можно было короткими взглядами охватить всю колонну. Она была чудовищно длинной, казалась бесконечной: в то время, как голова колонны уже исчезла в леске, где-то у самой станции Румбула с Московской улицы всё ещё тянулся нескончаемый людской поток.
* «Квадрат» -- завод резиновых изделий в Риге (был основан в 1924 году).
Приближаясь к лесу, мы ясно услышали стрельбу. Это был страшный предвестник нашего будущего. Что же делать?! Мы окружены со всех сторон вооружёнными полицаями-шуцманами. Вокруг леса снова кольцо немцев-эсэсовцев. Мы погибли! Людей охватили ужас и оцепенение.
Колонна вливается в лесок сквозь строй шуцманов. Тут же у входа большой, высокий ящик, а возле него стоит толстый немец-эсэсовец с дубинкой и кричит, чтобы в ящик сбрасывали драгоценности. В ящик падают золотые кольца, серёжки, браслеты, часы. Почти не останавливаемся.
Нас гонят дальше. Другой, шуцман-латыш, приказывает снять пальто, бросить в кучу, уже ставшую горой, и идти вперёд. Меня лихорадочно сверлит единственная мысль из глубин инстинкта жизни: что бы сделать, чтобы спастись. Я вытаскиваю свои документы и обращаюсь к шуцману:
-- Смотрите, я специалистка, портниха и могу ещё принести много пользы, вот мой диплом, -- показываю ему свои бумаги.
-- Иди к Сталину со своим дипломом! -- выкрикнул шуцман и с силой ударил кулаком по моей руке. От удара разлетелась в разные стороны вся пачка моих документов -- паспорт, диплом, какие-то «аусвайсы» и другие листочки *.
* Этим шуцманом был Карлис Детлавс, которого Фрида Михельсон опознала на судебном процессе в Балтиморе (США) в 1979 году. Американский суд наказал преступника, приговорив его к депортации за пределы США. Однако он так и не был депортирован и умер в 1983 году в своём доме в Балтиморе.
Я снимаю пальто. Шуцманы гонят всё дальше. Меня охватывает такой непостижимый дикий страх и безумие, что я начинаю рвать на себе волосы и истерично кричать, заглушая грохот выстрелов. Евреи-соседи в ряду на меня злятся -- зачем я ору: могу накликать навсех беду. Я же не могу совладать с собoй и успокоиться, чувствую, что теряю рассудок. У следующей кучи приказывают снять платье, бросить его и -- снова вперед. На мне рабочий халат поверх платья и трёх пар белья. Я бросаюсь на кучу одежды и пытаюсь спрятаться, но тут же получаю сильный удар по спине нагайкой и слышу крик шуцмана:
-- Немедленно вставай и разденься!
-- Я уже раздета, -- плача, отвечаю я и поднимаюсь. -- На мне один лишь халат. Иду вперёд, крича и вырывая волосы, я не чувствую даже, как вырываю их целыми клочьями. Следующий шуцман кричит: снять всё до нижнего белья. Он набрасывается на меня с бранью, почему я ещё на раздета. Но в этот самый миг из колонны раздетых полуголых людей к нему подбегает заплаканная женщина и обращается со словами:
-- Мой муж латыш, смотрите, вот тот шуцман хорошо знает его, -- и показывает рукой на какого-то охранника. -- Почему я должна умирать?!
Воспользовавшись моментом, когда внимание шуцмана отвлечено разговором с женщиной, я бросилась на землю лицом в снег и замерла неподвижно. Немного спустя слышу, как надо мной говорят по-латышски:
-- Кто здесь лежит?
-- Наверное, мёртвая, -- отвечает громко второй голос.
Вот, думаю, теперь меня потащат к яме, но остаюсь окаменелой на месте и тотчас вновь слышу эти голоса шуцманов:
-- Ātrāk, ātrāk! -- это гонят евреев: быстрей, быстрей. И евреи бегут прямо в могилу. Я слышу, как возле меня стонет женщина: «Ай, ай, ай!..» -- и чувствую, что она бросила мне на спину какой-то предмет, затем второй.
Голоса женщины бoльше не слышу, но предметы падают один за друтим, я понимаю, что это падает обувь. Вскоре я покрываюсь целой горой ботинок, валенок, бот. Слышу крики:
-- Шма Исраэль! * -- это плачет старик.
-- Звери! Оставьте хоть детей в одежде, ведь холодно! -- гневно кричит палачам другой мужчина.
-- Ich stеrbe für Deutschland ! (Я умираю за Германию!) -- Это, видимо, кричит онемеченная еврейка, эмигрантка из Германии.
-- Уж лучше смерть, чем так жить! -- кричит другая.
-- Дайте нам дождаться родных, попрощаться перед смертью, -- умоляет шуцмана пожилая женщина.
* * * Слушай, Израиль… (др.-евр.) – начало иудейской молитвы.
Люди горько рыдают, прощаются друг с другом, и тысячами всё бегут и бегут в пропасть. Пулемёты непрерывно стрекочут, а шуцманы всё орут и гонят: «Быстрей! Быстрей!», -- дубасят дубинками, нагайками. Так длится много часов. Наконец, стихают крики, прекращается бег, смолкает стрельба. Доносятся где-то рядом из глубины звуки, как при работе лопатами -- это, должно быть, закапывают расстрелянных.
Русские голоса их подгоняют, торопят работать быстрее. Вероятно, для этой работы пригнали советских военнопленных. После, наверное, и их самих расстреляют.
Меня давит гора обуви, всё тело онемело из-за холода и неподвижности, но я -- в полном сознании. От тепла моего тела снег подо мной растаял, и я лежу в луже. Вдруг доносятся довольные голоса латышей:
-- Закурим! Хе-хе!
-- До свидания!
Значит, шуцманы уже закончили своё дело и расходятся. Теперь слышу совсем близко по-немецки:
-- Wаs sucht du dоrt?
-- Что ты там ищешь?
-- Ein Рааr Strumрfе für meine Frаu.
-- Пару чулок для своей жены.
Некоторое время снова тихо. Вдруг неподалёку в стороне от ямы тишину прорезал детский плач и крики:
-- Мама! Мама!
Раздались беспорядочные одиночные выстрелы. Плач ребёнка смолк. Убили. Опять тишина. Теперь слышу кто-то кричит самодовольно по-немецки:
-- Из нашего котла никто не выходит живым.
Видимо, это говорит убийца над трупом ребёнка. Рядом проносится топот шагов. Шуцманы всё ещё не ушли. Время идёт. Должно быть, уже ночь. Шагов больше не слышно, не пора ли мне выбраться из моего укрытия? Начинаю осторожно разгребать кучу ботинок и выползать.
Да, в самом деле, уже темно. Я прислушиваюсь к каждому шороху; любому звуку. Тишина. Подползаю к куче одежды. Слышу: приближаются шаги. Я мигом прячусь в гору одежды. Шаги стихают и исчезают. В темноте я прощупываю одежды. Нахожу три кофты, натянутые одна на другую, и одеваюсь в них. <...> Я начинаю ползти всё глубже в лес. Опять шаги. Становлюсь за дерево и выжидаю, пока не пройдут. Шаги удалились, но вот опять гремят выстрелы. Возможно, это стреляет стража, охраняющая награбленные вещи убитых евреев.
Я выползаю из леска. Куда теперь направиться? Быть может, кругом выставлена охрана. Смогу ли я прорваться сквозь их цепь?..»
В день второй акции спаслись от расстрела: Элла Медалье (урожд. Гутман), Фрида Фрид (в замужестве Михельсон), Матвей Лутрин с женой, женщина по фамилии Гамбургер (она погибнет позднее) и неизвестный подросток, которого потом выдали палачам местные жители.
Число убитых в Румбуле во время акций уничтожения 30 ноября и 8 декабря 1941 года узников Рижского гетто (вместе с иностранными евреями) составляет примерно 25 тысяч человек. Кроме того, там были расстреляны использовавшиеся на «земляных работах» около 300 советских военнопленных. Расстрелы отдельных групп людей продолжались там и в последующий период гитлеровской оккупации.
Рижскую еврейскую общину нацисты почти полностью уложили в бикерниекский и румбульский пески… Вместе с этими людьми был безжалостно уничтожен целый пласт не только традиционной еврейской, но и русской культуры довоенной Риги, поскольку многие из погибших евреев, в своё время получивших образование в высших учебных заведениях Санкт-Петербурга и Москвы, являли собой превосходный тип русского интеллигента, носителя традиций начала XX века, серебряного века русской культуры. Это были высокообразованные врачи, инженеры, учителя, юристы, литераторы, музыканты, художники, артисты… Русская культура Латвии 30-х гг. была по своему содержанию многонациональна и во многом она опиралась на интеллектуальную деятельность и поддержку русскоязычных еврейских интеллигентов. Теперь их не стало…
Одежда и вещи погибших евреев были тщательно отсортированы и вместе с мебелью из гетто впоследствии распроданы местным жителям.
Ответ недовольным по еврейскому вопросу
Рижское гетто, утро 8 декабря, Эльмар Ривош свидетельствует: «На всех лицах видны следы бессонной ночи. Все серы и молчаливы. Все теперь равны -- нет больше „счастливых”, теперь все несчастные. Нет больше зависти -- некому завидовать.
Солнце взошло, и как-то незаметно настало светлое утро. Улиц в „большом гетто” не узнать. Где вчерашний снег? Он как будто исчез, умят, придавлен и загажен. Улица после погрома. Я видел улицу после отступления армии, с разбитыми телегами и оружием, с трупами лошадей и людей, с всевозможным военным хламом, но то были следы боя, а тут -- следы бойни. Улица, залитая кровью, белый снег, ставший за одну ночь серым с красными узорами. Трупы -- всё старики и женщины. Помятые колясочки, детские санки, сумочки, перчатки и калоши, мешочки с продовольствием, бутылочка с соской, в ней замёрзший тум, детский ботик. И по сторонам трупы. Они ещё тёплые, мягкие, лица залиты кровью, глаза открыты. Трупы относятся к задаче моей группы -- кладбищенской, нужно их свезти на кладбище. По два человека на санки или телегу. Худые трупы уже закоченели, и их удобно взять и погрузить, толстые же женщины ещё совсем мягкие, и их никак не ухватить, никак не поднять, они как-то выскальзывают из рук. Всё время кажется, что эти толстые женщины ещё живы и вот-вот завопят. Когда везём их на тележке, то они колышутся, как живые, а кровь комьями падает на белый снег. На них так много надето, что они долго ещё будут тёплыми, тёплыми же их и зароют.
Мы возим трупы пока только за ворота кладбища, там складываем отдельно рядами, мужчин и женщин отдельно. Члены общины забирают у них документы, а тех, у кого их нет, стараются опознать. Привезли мальчика лет двенадцати. Чудный, красивый ребёнок в серой шубке с меховым воротничком, в новых сапожках. Лежал он на спине с широко открытыми голубыми глазами на восковом личике. Револьверная пуля попала в затылок, и только часть воротничка была залита кровью. Лежал он, как кукла, и как-то не верилось, что он ещё недавно был живым и, может, весёлым ребёнком».
На протяжении всего существования гетто, Старое еврейское кладбище являлось одним из мест уничтожения «провинившихся». Вместе с убитыми на улицах, в домах и по пути к местам массовых расстрелов в Румбуле, а также казнёнными впоследствии участниками действовавшей в гетто группы Сопротивления (31 октября 1942 года) на нём захоронены около 2000 узников.
Эльмар Ривош свидетельствует: «Приходит к нам наш полицейский предупредить, чтобы теперь никто не выходил с кладбища и не подходил к ограде. Оказывается, что некоторые улицы -- крайние -- не успели за ночь „очистить”, и теперь пройдёт последняя колонна. Полицейский говорит, что всех любопытных будут расстреливать. В правдивости его слов сомневаться не приходится. Работа как-то осеклась, прислушиваемся и ждём. Ждать недолго, скоро слышим знакомые окрики. Над оградой появляются головы и плечи конных патриотов, за оградой -- шарканье многих ног. Перед нами ворота кладбища, они сплошные железные, но отстают от земли на 25-30 сантиметров. Стоя в яме, видишь бесконечное количество ног. Ноги движутся осторожно, мелкими шажками, боясь поскользнуться. Все почти женские, иногда мелькают маленькие ножки детей. Изредка -- палка, ощупывающая дорогу, тут же -- игривые конские копыта.
На Žīdu ielā в маленьком домике, в мансардной комнате, отодвинута занавеска и видны лица нескольких женщин. На них -- ужас, немой упрёк и сочувствие -- жители Московского района. Сохраняется культурность и гуманность: не стреляют -- из домов вне гетто могут увидеть, а это -- лишнее. Ноги узников и головы всадников. Как много они говорят, как много горя в этих ногах и какая наглость и удовлетворённость сквозит из этих голов и плеч. У нас нет оружия, есть только ненависть и жажда мести -- этим горю не помочь. За оградой удивительно тихо, изредка слышен детский плач или окрик погонщиков. Всё проходит на свете, прошла и последняя колонна. Ног больше не видать, всадники медленно удаляются. Одна из женщин в окне подносит к глазам платок. Занавеска опускается.
Перед нами спокойно лежат или полусидят трупы. Их лица не изменились. Мы тоже уже почти трупы, только ещё живые. Внутри что-то оборвалось, стало как-то совсем пусто и почти легко. Не могу отделаться от чувства, которое испытываешь, когда видишь, как гонят на бойню стадо овец, -- тоже много-много ног, тоже беззащитные и не знающие, куда их гонят, запуганные существа.
Наша ямы готова, но хоронить будет другая смена, она уже явилась, и мы можем почти отдохнуть. Почему-то снимаю с руки обручальное кольцо и зарываю на дне ямы. С ним я хороню прошлое и надежду. Ясно чувствую, что это конец -- так можно гнать людей только на смерть, а не на жизнь. Это чувство в душе, разум его ещё не признаёт. Разум говорит: этого быть не может».