В полдень 22 октября рядовой Афанасий Годенко получил задачу - оседлать лошадь и быть готовым к выезду на ПКП дивизии.
(часть 1 - https://dzen.ru/a/Zkn--BQ5kUeohP6h)
А ближе к 16-ти часам начальник штаба дивизии поставил ему конкретную задачу - немедленно выдвинуться на станцию Рыжов, атакованную в 14.00 батальоном 647-го полка под командованием старшего лейтенанта Сабельникова, найти комбата и передать ему, что свою задачу он выполнил, и, учитывая, что сосед справа – батальон 665-го полка, встретив упорное сопротивление противника уже начал отход, а слева, по докладам разведчиков, противник группируется для удара, чтобы отрезать батальон Сабельникова от основных сил полка, батальону начать отход на исходные позиции.
Начальник штаба на карте показал Афанасию, где предположительно находится батальон, где – его сосед справа, и на каких исходных позициях они были до начала атаки.
– Логично будет, если на станцию я буду продвигаться вдоль железной дороги. Иначе можно попасть на такое бездорожье, что и утонуть не проблема, тем более, что дамба взорвана, – сказал Афанасий, внимательно рассматривая карту. – Вот от станции «Минутка» так прямо на этот Рыжов и двину.
– Двигай! – сказал в ответ начштаба.
Решение оказалось правильным, и довольно скоро Афанасий, не доезжая буквально километр до станции Рыжов, наткнулся на неисправный паровоз, к которому были прицеплены две теплушки и три пассажирских вагона.
Судя по красным крестам на теплушках, это был то ли санитарный эшелон, то ли часть его, попавшая, по всей видимости, то ли под бомбёжку, то ли под артиллерийский обстрел, о чём свидетельствовало несколько воронок вокруг паровоза и первой теплушки по обе стороны небольшой насыпи.
Кроме того, взрывом то ли снаряда, то ли авиационной бомбы, упавшей прямо на железнодорожный путь перед паровозом, были повреждены шпалы и покорёжены рельсы.
Афанасий, не спеша, проехал вдоль паровоза и первой теплушки, в которых никого не было, и приблизился ко второй теплушке. Дверь была приоткрыта и Афанасий, не слезая с лошади, заглянул в тёмный проём двери.
Глаза ещё не привыкли к темноте, когда Афанасий услышал женский сдавленный, прерывающийся голос:
– Стой! Назад! Ты кто? Ты кто?
Тут же он в глубине вагона рассмотрел, что обладательница этого голоса подкрепляет свои команды и вопрос конкретными действиями, так как ствол её винтовки направлен прямо в лицо Афанасию.
Инстинктивно понимая, что резкие движения сейчас неуместны, так как палец на спусковом крючке может дёрнуться непроизвольно, не дожидаясь поступления новой команды от мозга этой перепуганной женщины, Афанасий произнёс:
– Спокойно! Если я подамся назад, то кому я буду говорить, кто я? Я свой! Проезжаю мимо по делам. Опусти винтовку-то! Ты сама-то, кто?
Буквально через минуту Афанасий был в курсе всего происходящего. Со слов санитарки Люси, рыжеволосой и конопатой девушки, одетой в шинель поверх белого халата, он понял, что это часть санитарного поезда. Первый раз их разбомбили километрах в двадцати отсюда.
Но общими усилиями удалось всех уцелевших раненых, как и вновь поступивших, перегрузить в более-менее пригодные для движения вагоны и утром они добрались до станции Рыжов, где, после небольшой остановки, им сказали, незамедлительно двигаться на Харьков, потому что немцы на подходе.
Но сразу за станцией они тут же попали под новый удар. Пострадал паровоз. Все, кто мог двигаться, ушли по направлению на Харьков, а в пассажирских вагонах остались тяжелораненые, врач, две медсестры и она – санитарка Люся.
В этой теплушке – пункт хозяйственного довольствия. Вот полевая кухня, а в другом углу – продукты. Валентин Семёнович отправил её сюда, чтобы она всё это охраняла.
– А сколько-раненых-то осталось? – спросил Афанасий.
– Утром было тридцать восемь. А в первой теплушке – тела девяти умерших, – уточнила санитарка, добавив в конце вопрос. – А что с нами будет?
– Пока что могу обещать лишь одно, я доложу о вашей ситуации всем, кого увижу… – и, понимая, что этого очень мало, Афанасий добавил. – И буду думать, что можно ещё придумать и сделать, чтобы вас отсюда вытащить! Передай врачу и раненым, чтобы держались!
Афанасий направился к станции, размышляя, как можно спасти этих раненых:
«Чтобы их вывезти, в любом случае, нужен транспорт. А судя по канонаде, на станции идёт бой. Автомобили для перевозки вряд ли можно будет в этих условиях найти, как, впрочем, и лошадей. Железная дорога разрушена.… Хотя, вообще-то, разрушен только один путь. А второй не пострадал. Но переместить этот состав на другой путь невозможно. Да ещё и паровоз-то неисправен. Решения пока что не было. Неужели, это и есть та безвыходная ситуация, которая иногда случается в жизни? Или выход, который обязательно есть, пока просто не находится?»
По пути Афанасию стали попадаться следы от прошедшего недавно боя. В воздухе чувствовался запах гари. Вот и его источник – подбитый танк с крестами на башне и перебитой правой гусеницей.
Кайзер тихо и даже как-то жалобно заржал, потому что они подъехали к трупу лошади около разбитого артиллерийского орудия. Похлопав коня по холке, успокаивая его, Афанасий направил лошадь через железнодорожные пути на противоположную сторону к дому, стоящему ближе других к железной дороге.
Он не спеша продвигался вдоль деревянного штакетника, когда во дворе одноэтажного дома, в кустах сразу за забором, увидел девчонку лет десяти, которая присев на корточки, пыталась спрятаться. Она повернула голову влево и, приподняв глаза, встретилась со взглядом Афанасия.
Они молча смотрели друг на друга какое-то время. Девчонка была темноволосой, с голубой косынкой на голове, со светло-серыми большими глазами, ярко выделяющимися на смуглом от загара лице, черты которого были очень похожи на его дочку Любу, оставшуюся там, позади, в прежней довоенной жизни.
– Не бойся, дочка! Я свой, хороший, – произнёс Афанасий. – Меня зовут дядя Афанасий. А тебя?
– А я и не боюсь! – бойко ответила девочка. – Маруся я.
– А позови, пожалуйста, свою маму. У меня дело к ней имеется.
Девчонка метнулась не к дому, как предполагал Афанасий, а к сараю, стоящему поодаль, и вскоре появилась оттуда с темноволосой женщиной. Точнее, впереди шла женщина, из-за которой периодически выглядывала Маруся. Женщина была в фуфайке и сапогах, со светлой косынкой, такой же, как у дочери на голове.
Понятно, что при таком внешнем виде определить возраст женщины было невозможно даже приблизительно. Но если у неё дочь такая же по возрасту, как и Люба, дочь Афанасия, то эта женщина должна быть примерно одного возраста с Дуней. И вообще, Афанасий никогда не умел определять возраст женщин по внешнему виду.
В крайнем случае, если какие-то женщины стояли рядом с его женой, то он мог бы сказать, что вот эта, мол, женщина выглядит моложе Дуни, а две другие – постарше. И всё! Но сейчас проблема была не в возрасте этой женщины, а в том, что скоро сюда придут, а точнее, вернутся немцы. А они вернутся обязательно, потому что у Афанасия – приказ комбату на отход. И что будет с этой женщиной? А что ожидает её дочь?
В их дивизию при комплектовании попало много тех солдат, кто уже побывал в окружении и пробивался к своим через какие-то участки местности, занятые фашистами. И то, что наши солдаты успели там заметить, увидеть, понять… ничего хорошего не сулило ни для этой женщины, ни для пристанционного посёлка, ни для той части страны, которую уже оккупировали немцы.
– Добрый день! – поздоровался Афанасий. – Вы живёте рядом со станцией. Как я понял, вон то здание и есть вокзал. Можете сказать, что тут творится?
– Тут идёт война! – спокойно сказала женщина. – Ночью наши отступили, утром пришли немцы, а в обед опять наши вернулись.
– Это я понимаю! А состояние вашей станции вы знаете? Есть тут паровозы, дрезины?.. Работают стрелки?
– Вчера из Харькова прислали маневровый паровоз, чтобы санитарный эшелон подцепить, но на станции была бомбёжка. Там столбы и деревья попадали на рельсы, и заблокировали паровоз. Но тот паровоз, что был с санитарным поездом, успели подремонтировать, и он утром эшелон утащил.
– К сожалению, недалеко. Стоит этот санитарный поезд в полутора километрах отсюда. И паровоз там подстреленный, и путь повреждён. Но вторая ветка, вроде, целая.
– Вот если бы удалось расчистить путь для маневрового паровоза, что вон там стоит, – женщина махнула рукой в сторону здания вокзала. – Его из-за деревьев не видно. И если его удастся растопить, раскочегарить.… Хотя, я думаю, его вряд ли затушили, надеялись до последнего момента, что удастся уехать… то можно было бы вернуть эшелон на станцию до стрелки, перевести на второй путь и, толкая эшелон, отправить его в сторону Харькова. Я жена машиниста и кое-что соображаю.
– А почему сама не эвакуировалась?
– А куда я с двумя детьми? Младший там в сарае. Муж на фронте.
– Вас как зовут?
– Полина Андреева, – чуть запнувшись, представилась женщина.
– Меня зовут Афанасий. Так вот, уважаемая Полина Андреева, я вижу, что вы умная женщина, но я что-то вас не пойму.… Если вы не включите свои мозги полностью, то превратитесь в глупую бабу, то есть – круглую дуру. Ты что не понимаешь, что все твои и твоих детей проблемы в эвакуации – это пыль по сравнению с тем, что случится с тобой и детьми, когда сюда придут немцы? А они через час-полтора, к сожалению, сюда придут. Если тебе на себя плевать, то о детях хотя бы подумай! Надо «кровь из носа» запустить паровоз, забрать детей и раненых и уматываться отсюда. Кто тут понимает в паровозах? – в сердцах спросил Афанасий, потрясая руками.
– Я одна не смогу.
– Думай, кто поможет!
– Трофимыч! Иван Трофимыч, наш ветеран. Он через пять хат отсюда живёт!
– Забирай Трофимыча и запускайте или растапливайте этот паровоз. Детей отправляй к этой самой стрелке. Когда вагоны с ранеными сюда подтянете, заберёшь детей и – уезжайте!
– Но паровоз…
– Паровоз – это жизнь… и не только твоя, – сказал Афанасий, спешиваясь с лошади и заводя её во двор. – Мой конь пусть тут постоит. У меня ещё дела есть…. Да, и придумать надо, как пути расчистить. А ты беги, беги, Полина Андреева! Маруся, следи за братом и за моим конём присматривай. Не бойся – он хороший! Его Кайзером зовут!
Последние фразы Афанасий крикнул уже на бегу, так как дел, действительно, было много, а времени оставалось всё меньше. Стрельба слышалась на другой стороне станции или, точнее, на окраине пристанционного посёлка, куда и направился Афанасий в поисках командира батальона.
Разгуливать с конём было опасно и для самого жеребца, и для Афанасия. Если коня ранят или убьют, то Афанасий из вестового превратится в простого пехотинца.
Вот и паровоз, с виду целый. С одной стороны на путях лежали столбы и большое дерево, а с другой – ветки и обломки водонапорной башни. Но назад паровозу двигаться не придётся, а столбы убрать – не проблема.
Стрельба стала громче. То ли она приближалась, то ли Афанасий, перебегая от укрытия к укрытию, приближался к ней. Нестройные выстрелы наших винтовок перемежались стрекотанием немецких автоматов и периодическим буханьем ручных гранат и миномётных разрывов.
– Где комбат!? – крикнул Афанасий фельдшеру, перевязывающему голову солдату около колодца. Рядом с ними лежал ещё один, то ли убитый, то ли тяжелораненый.
– Там! – фельдшер махнул свободной рукой влево от себя. – На соседней улице!
В ту же секунду вправо от них раздался взрыв, поднявший вверх куски земли, комья грязи и осколки. Несколько из них впились в деревянный сруб колодца, остальные пролетели над головами. Звук от разрыва ударил Афанасию в барабанные перепонки, в ушах зазвенело, в горле запершило от едкого дыма, а во рту появился металлический привкус.
– Из миномётов лупит, гад! – крикнул фельдшер, но его уже никто не слушал, так как, Афанасий, пригибаясь, изо всех сил бежал к ближайшему дому, потому что понял бессмысленность ожидания второго взрыва на открытой улице. Он бежал и думал о том, как правильно поступил, что не взял Кайзера с собой.
Через несколько домов Афанасий добрался до перекрёстка, где по логике и должна была проходить «соседская улица». Она до середины тянулась по косогору, а потом поворачивала направо и уходила вниз. На повороте и расположился штаб батальона во главе с комбатом старшим лейтенантом Сабельниковым, так как отсюда хорошо просматривалась большая часть посёлка.
Внизу слева полыхало пламя, вероятно горела соломенная крыша дома или сарая, так как дым был не чёрным, а серым. Так обычно горит мокрая солома. А вот столб чёрного дыма правее – это, как только что доложили комбату, от подбитого сегодня второго немецкого танка.
Афанасий довёл до командира батальона приказ на отступление, который был выслушан старшим лейтенантом без особого проявления эмоций, хотя желваки несколько раз пробежались по скулам.
Задачу, поставленную утром батальону, он выполнил и, пожалуй, перевыполнил. Практически занял станцию и пристанционный посёлок, уничтожил два танка, артиллерийскую батарею противника, несколько миномётных расчётов и около двадцати гитлеровцев. Девять немцев взял в плен. Сюда бы подкрепление, и можно было бы даже продвинуться вперёд.
Но комбат, уже имевший опыт ведения боевых действий в первые месяцы войны, понимал, что, кроме тактики, на войне существует ещё и стратегия, предполагающая взаимодействие с соседями, возможность пополнения боеприпасами, поддержку авиацией и дальнобойной артиллерией и многое другое, чего в ближайшей перспективе вокруг себя он не наблюдал и не ожидал.
А вот опасность того, что немцы могут его отрезать от основных сил дивизии – приобретала реальные очертания.
– Я понял! – сказал комбат Афанасию. – Но, сам понимаешь, что просто так взять и побежать назад я не могу. Сначала надо подумать, как зад прикрыть. Ну, а ты двигай назад. Обстановку я тебе рассказал, доложишь начальству.
– Есть ещё один нехороший момент, – сказал Афанасий. – За станцией в направлении Минутки застряло несколько санитарных вагонов с полусотней тяжелораненых. Есть шанс с помощью маневрового паровоза, что стоит на станции, их вытащить и отправить на Харьков. Но для этого нужны несколько человек, чтобы пути на станции разблокировать… для паровоза. Да и с машинистом проблема…
– Ну парочка бывших железнодорожников у меня в батальоне есть. А вот где они сейчас? – вот вопрос, – сказал комбат, потом повернул голову назад и крикнул. – Фонарёв, вызови мне командира связистов! Нет! Отставить! Уточни у него, где его паровозник. Если рядом, пусть бежит сюда! – комбат посмотрел на Афанасия и спросил, – Так ты говоришь, что вагоны с ранеными стоят за станцией? Значит, туда можно и наших раненых направить?
– Так точно! Только их надо направить не за станцию, а на станцию. Чтоб вагоны ушли их надо притянуть сначала на станцию к стрелке, а затем уже по целой ветке можно толкать на Харьков, – уточнил Афанасий.
Из-за угла ближайшего дома появился высокий худой боец в грязной, измазанной коричневой глиной шинели и, пригибаясь, подбежал к комбату, поднеся руку к козырьку.
– Фёдоров, ты у нас из паровозников, – констатировал комбат известный ему факт. – У тебя появился отличный шанс опять в машинистах восстановиться. Садишься на станции в паровоз, цепляешь вагоны с ранеными…. О, забираешь всех пленных, чтоб под ногами не болтались, и дуешь на всех парах на Харьков! Все подробности он тебе по дороге расскажет, – кивнул комбат в сторону Афанасия. – Вопросы есть? Вопросов нет! А я сейчас дам команду, чтобы всех раненых и пленных, в том числе и раненого немецкого офицера, отправляли на станцию. Вот пленные вам быстро пути и расчистят. Всё! Вперёд! То есть – назад! На Харьков! А мы тут ещё немножко повоюем.
Пока они выдвигались к зданию вокзала, Афанасий ввёл бывшего машиниста Фёдорова в курс предстоящего дела, кроме ответов на специфические вопросы, интересовавшие Фёдорова, в первую очередь, типа: марки маневрового паровоза, под парами он стоит или надо начинать растопку, какой запас топлива есть на паровозе…. Все подобные вопросы Афанасий пропускал мимо ушей, чтобы в конце сказать:
«Всё увидишь на месте сам, а, если, что будет непонятно, то там будет женщина по имени Полина Андреева, которая на все вопросы и ответит!»
Действительно, Полина вместе со щупленьким сухоньким старичком уже вовсю суетилась на паровозе и вокруг него. Топка горела, давление пара поднималось. Шансы двинуться на Харьков росли.
Фёдоров тут же подключился к работе.
– Я думаю, через полчаса можно двигаться! – крикнула Полина Афанасию, обрадовавшись его появлению, понимая, что готовность паровоза к движению – это только одна из составляющих их грандиозного плана. Пути по-прежнему были заблокированы.
– Дети, где? – громко спросил её Афанасий.
– Пока дома, ждут, когда паровоз мимо проедет. Тогда Маруся поведёт брата к стрелке.
– Нет, их надо сюда привести. Грузить всех – и детей, и раненых, и пленных будем здесь на перроне, – сказал Афанасий. – Пленных и убитых – в первую теплушку, детей – во вторую, а раненых – в пассажирские вагоны. Фёдоров, Полина тебе нужна или сами уже справитесь?
– Справимся! – крикнул Фёдоров из-под паровоза. – Пусть идёт за детьми!
– Я извиняюсь, – сказал, подошедший к Афанасию Трофимыч, – но в Харьков я не могу ехать. У меня больная жена дома лежит, практически отходит. Я, конечно, помогу вагоны с ранеными сюда притащить, но на Харьков – никак. За батюшкой надо идти.
– Ладно! – согласился с Трофимычем Афанасий. – Притащите сюда вагоны и свободны…. Спасибо за помощь.
– И вам спасибо! – кивнул головой Трофимыч и полез на паровоз.
Вскоре появилась группа пленных немцев в сопровождении двух бойцов батальона Сабельникова, которая тут же приступила к разбору завала на путях около паровоза. Подъехала повозка с ранеными, один из которых был в немецкой офицерской шинели. Видно было, что ранение у него тяжёлое, так что шансы выжить для него заключались в том, насколько быстро он попадёт в руки русского врача из санитарного поезда.
Так получилось, что общим руководителем всех работ на станции стал Афанасий, потому что он один понимал, что надо делать и зачем. Телегу с ранеными он отправил на перрон, чтобы раненых там выгрузить, а лошадей подвести к паровозу, где немцы не могли сдвинуть с рельс большое дерево.
Времени на то, чтобы искать пилу и топоры и рубить это дерево, уже не было. Но две лошади вместе с восемью пленными немецкими солдатами вскоре отодвинули дерево в сторону, освободив путь, по которому, тонко и пронзительно свистнув, обдав Афанасия паром, тут же отправился паровоз.
Показав конвоирам, где держать немцев на перроне, Афанасий отправился к дому Полины за конём. Не оставлять же Кайзера снова немцам, тем более, что он уже стал понимать русский язык!
Когда, спустя какое-то время, паровоз появился обратно и подошёл к перрону вместе с вагонами, то все, кто по плану должен был уехать, там уже сосредоточились, причём, чётко зная свою задачу, кто куда грузится и, кто кому помогает.
– По вагонам! – скомандовал Афанасий.
Он увидел, как Полина, передав детей санитарке Люсе во вторую теплушку, направилась к паровозу, с будки которого уже спускался Трофимыч.
В этот момент со стороны разрушенной водокачки, где раньше стоял маневровый паровоз, послышалась частая стрельба, в которой преобладали немецкие «шмайсеры».
Пришпорив коня, Афанасий направился к углу здания вокзала, чтобы посмотреть, что там и как. Выглянув из-за угла, он увидел, как несколько серо-зелёных фигур, постреливая на ходу, направлялись к зданию вокзала. Это означало только одно: необходимость срочного отправления эшелона.
– Трогай! – крикнул Афанасий Фёдорову, наблюдавшему за посадкой из будки машиниста. – Трогай!
Сорвав из-за спины винтовку, он передёрнул затвор и выстрелил вверх, показывая всю серьёзность своей команды и необходимость её срочного выполнения. Затем, развернувшись в сторону двигающихся тёмных фигур, Афанасий расстрелял по ним все оставшиеся в магазинной коробке патроны.
В это время Фёдоров подал гудок, повернул рычаг реверса, последовательно отпустил сначала главный тормоз, затем – малый и открыл регулятором пар. Только после этого паровоз, прокрутив колёсами по рельсам, нашёл опору и толкнул вагоны вперёд.
Полина запрыгнула на подножку движущегося паровоза и поднялась в будку. Также на ходу в вагоны затаскивались раненые. Последним в пассажирский вагон две медсестры загрузили немецкого офицера.
Развернув коня, Афанасий направил его вдоль перрона, пришпорил и, переведя на бег рысью, а затем – на галоп, поскакал сначала поближе к зданию, а потом по диагонали ближе к составу, набиравшему скорость. Вот конь со всадником обогнал первый вагон, второй… третий…. Вот они поравнялись с теплушкой, приближавшейся к концу перрона. Дверь её была открыта.
В это время из ствола немецкого автомата с характерным звуком короткой очереди вылетели одна за одной три пули и полетели по перрону вдоль состава. В тот момент, когда, оттолкнувшись задними копытами от перрона, конь прыгнул в проём двери, пули к ней и подлетели.
Первая, не долетев до дверей, под большим углом вонзилась в стенку теплушки, прочертив на ней длинную полосу; вторая, летевшая чуть выше, прочертила такую же полосу над дверью, а третья, попав в металлическою скобу сверху дверного проёма, отрикошетила от неё, изменила направление и вонзилась в спину всаднику, толкнув его вперёд на холку лошади.
Афанасий, ощутив этот толчок, попытался схватить коня за гриву, но руки почему-то мгновенно ослабли и перестали его слушаться. В глазах потемнело, и он стал медленно сползать с лошади на пол теплушки.
Он не чувствовал боли, пожалуй, в его ощущениях преобладало чувство усталости, но почему-то сюда примешивалось и чувство умиротворения, мол, ты сделал всё, что мог, а теперь – отдыхай. Наступившая темнота его не пугала, она не была застывшей и печальной…
В глубине её не виделся, а ощущался свет. Но вот он стал ярче, приблизился, и из расплывчатого светлого пятна проявились глаза… Да-да! Это были глаза его дочери Любы, пристально смотревшие на отца. Её взгляд проникал как бы вглубь, пронизывал тело насквозь. На душе стало спокойно, и Афанасий окончательно потерял сознание.
Рядом с ним на полу теплушки на коленях стояла девочка Маруся, левой рукой она держала за руку младшего брата, а правой гладила дядю Афанасия по голове…» (продолжение - https://dzen.ru/a/Zk7PrSiwHBaKNopA)
