Александр Вырвич рассказал: "На шахтёров распространяется бронь от призыва в армию, так как уголь – это стратегическое сырьё, без которого ни доменные печи, ни паровозы, ни пароходы не работают, поэтому шахтёр Иван Александров спокойно трудился на своей шахте, как будто бы и войны никакой нет.
(часть 1 - https://dzen.ru/a/Zkn--BQ5kUeohP6h)
А она была и неумолимо приближалась к Краснодону, небольшому шахтёрскому городку под Луганском. Соседи, которые не работали на шахте, по очереди уходили в военкомат и не возвращались.
Вот уже и мужчин призывного возраста, а это от 19 до 40 лет, кроме шахтёров, не осталось в домах по улице, где жил Иван, как, впрочем, и во всём городе. Когда линия фронта приблизилась, то на шахте объявили, что начинаются особые мероприятия, среди которых – отъезд большой группы шахтёров в Луганск для погрузки в поезд, который увезёт их в глубь страны, возможно, на Кузбасс.
Иван тоже оказался в списках, а потом и в грузовой машине, которая отвезла его с товарищами на Луганский железнодорожный вокзал. В суете, шуме и давке они погрузились в указанные вагоны. И эшелон отправился. При подъезде к Валуйкам эшелон разбомбила немецкая авиация.
Ивану повезло, среди убитых и раненых его не оказалось, поэтому он нашёл ближайший военкомат и убедил военкома, что лучше тому не ломать голову над проблемой, что делать с этим шахтёром, а в силу сложившихся обстоятельств просто взять, призвать его в армию и отправить на фронт. Что военком и сделал.
Так бывший шахтёр и стал пулемётчиком. Воевал под Белгородом, откуда благополучно вместе со своим подразделением отступил на новые позиции, потом ещё отступал на восток. Затем после очередной перегруппировки они перешли в контрнаступление, которое, как потом оказалось, было неподготовленным, и им опять пришлось отступать.
Заняли новый рубеж, который обороняли по меркам первого года войны довольно долго, целую неделю, в конце которой Ивана ранило. Сначала он попал в полевой госпиталь, откуда его увезли санитарным поездом вглубь страны.
Так он добрался до Воронежа, где его определили в эвакогоспиталь № 2616, размещённый в здании городской школы № 64. Молодой организм шахтёра справился с ранением, успешно преодолел кризис, и Александров быстро пошёл на поправку.
Когда в середине июня 1942-го года и этот госпиталь начал готовиться к эвакуации, то выздоравливающих бойцов решено было перевести в госпиталь для легкораненых. Так Иван Александров попал в госпиталь, размещённый в общежитии мединститута по улице Транспортной города Воронежа.
Соседями по койке у Ивана оказались молодой солдат рядовой Тимошин, которого все звали «Тимоха», и высокий темноволосый, смуглый, то ли от рождения, то ли от загара, солдат по фамилии Бойченко, отзывавшийся на кличку «Одессит».
Тимоха был местным парнем. Проучившись перед войной почти год в Воронежском мединституте и поняв, что это дело не для него, он бросил учёбу. Нет, когда они резали лягушек, то всё было нормально, а когда организованно пошли в морг, то Тимоха просто потерял сознание. С началом войны начал работать на заводе имени Коминтерна.
Не на основном производстве, но в тех изделиях под маркировкой «БМ-13», что начал выпускать завод, была и частица его труда. На готовых пусковых установках «БМ-13» ставили заводское клеймо – букву «К». Эта буква и сыграла свою роль, когда в войсках этот вид вооружения стали называть «Катюшей». Когда фронт приблизился достаточно близко к Воронежу, и завод начали готовить к эвакуации, Тимоха сбегал домой, чтобы сообщить об этом матери и сестре (Отца с первых дней войны призвали на фронт), а вместо дома нашёл груду развалин после очередной бомбардировки, под которыми и погибли близкие ему люди.
Поплакав на развалинах, он сообщил товарищу по работе, что уходит на фронт, и направился на призывной пункт. 13 июня 1942-го года он с очередной партией призывников грузился на Воронежском вокзале в эшелон, когда случился очередной налёт немецких самолётов на город.
Оказалось, что основной бомбардировке подвергся, так называемый, «Сад пионеров», где по случаю воскресенья играла музыка, продавалось мороженое и газированная вода, а дети веселились на каруселях и качелях. В саду пострадало около 300 человек, в основном дети. Железнодорожному вокзалу тоже досталось. Тимоха тут же на вокзале был ранен и отправлен в госпиталь для легкораненых. Вот собственно и всё, что он рассказал о себе.
Что касается Бойченко, то он, действительно, был родом из Одессы, рыбачил на Чёрном море. А с подходом немецко-румынских частей к городу, пошёл его защищать. В одном из боёв был тяжело ранен. Как говорил всем сам одессит: «Да если бы меня не долбануло, фиг немцы заняли бы Одессу!
А так вывезли меня оттуда. Резали, штопали… Везли, везли… Вот до Воронежа и довезли. Сказали, что до свадьбы заживёт. Вот вернусь в Одессу, освобожу её, а там и свадьбу играть можно!» Был он человеком компанейским, весёлым, сыпал прибаутками типа «Главное для солдата – хорошая сестра из медсанбата!»
В конце июня 1942-го года и этот госпиталь, где познакомились наши герои, стал готовиться к эвакуации. Всё шло к тому, что часть выздоравливающих выпишут и отправят воевать. Так и случилось. Утром 1 июля приехали представители 10-й запасной стрелковой бригады и 232-й стрелковой дивизии и около полсотни человек забрали с собой.
Александров, Тимошин и Бойченко, решив держаться вместе, попали сначала в 232-ю сд, а потом и конкретно в 3-й батальон 605-го стрелкового полка. Поздно вечером они добрались до расположения своего батальона, как сообразил Иван, где-то в междуречье между Доном и рекой Воронеж, ближе к Дону. Их привели в какой-то сарай, сказав, что переночуют они здесь, а утром – всё остальное.
Но «всё остальное» началось раньше, так как ночью 232-ю сд подняли по тревоге, потому что немцы где-то там прорвали фронт, и надо срочно занимать оборонительные порядки по левому берегу реки Дон, назначенные для дивизии пару недель назад, когда она только прибыла под Воронеж.
Перебравшись под утро по действующей переправе на правый берег Дона, пополнение 3-го батальона в количестве трёх человек вскоре прибыло на командный пункт, у входа которого присело в ожидании комбата. Но их тут же на ноги подняла команда: «В одну шеренгу становись!»
По внешнему виду командира батальона невозможно было определить, что позади у всех, включая его, была беспокойная, практически бессонная ночь. Гладко выбритый, с запахом одеколона, в хорошо подогнанной, чистой форме… Но главное, что особенно поразило Ивана, это начищенные до зеркального блеска хромовые сапоги.
«Наверное, он единственный во всём батальоне, если не в полку, кто на войну собрался, как на праздник, – подумал Иван. – По всему видно профессионального человека, для которого война, участие в ней – это профессия».
Кстати, порядок на командном пункте, как и внешний вид солдат и офицеров, действовавших тут, тоже характеризовали их командира. Все были побриты, подшиты… собраны.
Пополнение, выстроенное в шеренгу, пристально смотрело на своего нового командира. Тот остановился напротив Ивана Александрова и спросил:
– Давно на фронте?
– С августа прошлого года.
– Хромаешь… Результат ранения?
– Никак нет! – отрапортовал Иван, удивлённый наблюдательностью офицера. – В юности… в шахте маленько придавило.
– Хм! Так ты у нас ещё и с шахтёров. Тебя же, как шахтёра, не должны были призывать?
– Меня не должны, его не должны… – Иван повёл подбородком вправо от себя в сторону Бойченко, стоящего рядом. – Кто же воевать-то будет? Вы один не справитесь!
– Из чего стреляли? – спросил комбат, спокойно отреагировав на то обстоятельство, что рядовой по сути не ответил на его вопрос.
– Из всего! Винтовка, автомат, пулемёт… Даже из «прощай, Родина», то есть из сорокапятки пришлось. Но в основном с пулемётом управлялся. Привычнее. Он почти как отбойный молоток работает.
Командир батальона снова хмыкнул, так как такого сравнения ещё не слыхал, и добавил:
– Пулемётчики нам нужны. Пойдёшь на левый фланг к Самойлову. Ему опытные солдаты пригодятся.
Завершив свой разговор с Иваном комбат, обращаясь к стоящему рядом начальнику штаба, добавил:
– Остальных двоих – во вторую роту.
– Разрешите обратиться! – вдруг неожиданно произнёс Бойченко. – Я с начала войны воюю, Одессу оборонял. Если бы меня не ранило, то город бы не сдали.
– Понял! – сказал комбат. – То есть Воронежу, пока ты с нами, ничего не угрожает. И понял также, что ты тоже, как опытный солдат, рвёшься на левый фланг. Так?
– Так точно!
– Ну раз так, то так тому и быть! Отправляйтесь туда вместе с шахтёром.
– Разрешите обратиться! – раздался голос Ивана. – Тогда и Тимоху, то есть рядового Тимошина, отправьте с нами. Куда он без нас? Пропадёт! Потеряется.
Комбат посмотрел на Тимошина, внешний вид которого говорил, что его не то, что на левый фланг, опасный и ответственный, отправлять не стоит, а вообще… домой бы… к мамке. За год войны с немцами, да и до этого – с финнами, капитан Вяземский много перевидал таких молодых, неопытных солдат. Их бы сначала в какую-нибудь учебку, поднатаскать бы немного, танками обкатать… Подумав о том, что резон в словах этого уверенного в себе шахтёра есть, пусть этот пацан хоть под присмотром побудет, да и научится чему-нибудь, комбат кивнул головой, соглашаясь. Хотел уже было отойти, но, передумав, спросил у Тимошина:
– Откуда родом?
– Местный я… воронежский, – доложил Тимоха.
– Как говорят у вас в Воронеже: Москва – Воронеж, хрен догонишь, а коль догонишь – хрен возьмёшь?
– Так точно! – повеселевшим голосом ответил молодой боец.
– Всё будет хорошо, потому что всё познаётся в сравнении, – глубокомысленно изрёк комбат. – Зимой отогнали немца от Москвы, а сейчас будем отгонять его от Воронежа.
– Разрешите озвучить анекдот на эту тему, – встрял в разговор Бойченко.
– Отставить! Времени у нас мало. Да и вам всем надо на позицию спешить. Покопать ещё надо. Немец на подходе.
– Ясно. Лучший друг солдата – сапёрная лопата, – закончил разговор с начальником неунывающий одессит.
– Слыхали о двадцати восьми героях под Москвой из дивизии генерала Панфилова, что остановили танки? – спросил комбат.
– Так точно! – за всех ответил Иван.
– Что сказал там политрук, помните? Велика Россия, а отступать некуда – позади Москва. Вот позади у нас Дон, за ним город Воронеж. Отступать тоже некуда. Пельцер! – повернув голову немного вправо, позвал комбат.
– Я! – немедленно отозвался невысокий худой солдат в очках, стоящий поодаль.
– Вооружи их и отведи к Самойлову! Отведи лично, а не отправь. – уточнил задачу комбат и направился вглубь командного пункта.
Получив неделю назад задачу на подготовку обороны предмостной позиции по рубежу: восточная окраина Губарево, Ендовище, Семилуки, что находятся на правом берегу Дона, в то время как остальные части дивизии готовили оборонительные позиции по левому берегу реки, командир третьего батальона 605-го стрелкового полка капитан Вяземский через переправу в районе Семилуки сразу же выехал на местность, то есть на западный берег Дона.
Он знал, что в районе Воронежа через Дон действуют три переправы, одна – южнее в районе Малышево, вторая – севернее в районе Новоживотинное, а по третьей – у рабочего посёлка Семилуки, недалеко от железнодорожного моста, от только что проехал. Его батальону предстояло прикрыть мосты: железнодорожный и автогужевой, и переправу в районе Семилуки. Особенностью было то, что в тылу батальона был Дон, на левом фланге обороны протекала река Девица, впадающая в Дон, а на правом фланге протекала река Ведуга.
Получалось, что самым удобным местом для применения противником танков был центр обороны, как раз в междуречье на участке местности западнее Семилук. Так вот тут всё было просто и понятно. Сюда пойдут танки. Значит, оборону, систему огня, включая огонь противотанковой артиллерии, участки заградительного огня дивизионной артиллерии – всё надо сосредоточить и предусмотреть в центре.
А вот, что делать с левым флангом, который находился между устьем Девицы и железнодорожным мостом и был закрыт деревьями, постройками и довольно высокой железнодорожной насыпью – вот над этой проблемой пришлось ломать голову, потому что никакими уставами такие действия не предусматривались. Ближе всего к особенностям предстоящих здесь задач подходило определение «боевое охранение».
Подразделение, обороняющее этот участок, должно быть самостоятельным, самодостаточным, укомплектованным и обеспеченным всем, что нужно для ведения боя в отрыве от главных сил. Старшим обороны этих позиций комбат назначил помощника начальника штаба батальона старшего лейтенанта Николая Самойлова, успевшего повоевать в Крыму, где он был ранен, а затем успешно эвакуирован, так сказать, на «Большую землю», что удалось впоследствии, к сожалению, не всем участникам героической обороны Севастополя.
Самойлов уже вылечился и снова встал в строй, конечно, в другой воинской части, а оборона Крыма всё ещё продолжалась. Вернее, она заканчивалась, так как вчера, 1 июля 1942 года, был отдан приказ на эвакуацию из Крыма командно-политического состава армии и флота.
Одним из первых на отдельном самолёте Крым покинул командующий Черноморским флотом вице-адмирал Октябрьский. Прибыв на «Большую землю», он заявил:
«…Оставшиеся бойцы дерутся героически, в плен не сдаются, при безвыходном положении уничтожают сами себя… Севастополя, как города, нет, разрушен!»
Указаний об эвакуации личного состава из Крыма так и не поступило. Соответственно, и мер никаких для этого принято не было.
Ничего этого старший лейтенант Самойлов не знал, так как весь был занят подготовкой обороны своих позиций на Дону у города Воронеж. Новый комбат, которым оказался капитан Вяземский, потребовал от своего подчинённого, со всей ответственностью отнестись к организации обороны левого фланга батальона.
Сам неоднократно появлялся за железнодорожной насыпью, объяснял, показывал, требовал… помогал. Даже сапёров посылал к Самойлову для оказания помощи в оборудовании позиций. Благо, наличие времени до сегодняшнего дня позволяло конкретно продумать, проработать и оборудовать позиции.
Главное, что необходимо было сделать, и это требование касалось организации обороны всей дивизии, – это соблюсти максимально возможные (а местами и невозможные) меры маскировки инженерных работ от авиации противника, безраздельно господствующей в воздухе. Доходило до того, что, заметив нескольких красноармейцев, а то и одного, немецкие истребители гонялись, развлекаясь, за ними по полю, как на охоте.
Кроме того, что немцы регулярно бомбили сам город, они отслеживали и продвижение эшелонов, и проведение земляных работ, периодически выполняя отдельные бомбардировки вновь появившихся объектов. Поэтому многие мероприятия по оборудованию позиций проводились по ночам, с маскировкой под утро дёрном, ветками и массетями всего, что сделано за ночь. Для того, чтобы у немецкой авиации была работа, сооружались ложные позиции.
Что касается работ на левом фланге батальона Вяземского, то тут оборудовались основные огневые позиции, запасные, ложные, а также траншеи и ходы сообщений в полный рост. Несколько раз немецкая авиация уже прошлась по ложным позициям, принимая, торчащие из пустых укрытий брёвна, за артиллерийские стволы. Особое внимание было обращено на противотанковую оборону.
В распоряжение Самойлова был отправлен противотанковый взвод с двумя сорокапятками под командованием лейтенанта Ивашкина. Кроме того, справа и слева от артиллеристов оборудовались основные и запасные позиции для противотанковых ружей с учётом возможности ведения огня по бронемашинам, прорвавшимся в глубину нашей обороны.
Самойлов переговорил с командиром противотанкового взвода, уточнил, какие возможности у его взвода по уничтожению танков. Лейтенант Ивашкин честно признался, что в лоб поражать немецкие танки, особенно средние вряд ли получится, разве что с близкого расстояния.
Сам Ивашкин в боях ещё не участвовал, но всё, что обсуждали опытные солдаты из его взвода, как говорится, мотал на ус. Как он понял, реальное состояние дел и возможности пушек отличались от тех нормативов и тактико-технических характеристик, которые он изучал в артиллерийском училище. Причём, основная проблема была не в самих сорокапятках, а в бронебойных снарядах.
При их изготовлении на эвакуированных заводах часто нарушалась технология производства. Доходило до того, что снаряд при попадании во вражеский танк, вместо того, чтобы пробивать броню, просто рассыпался на части или рикошетил.
Офицеры вместе подумали, как можно расположить пушки, чтобы эффективно поражать танки не в лоб, а с боков. Многое тут зависело от взаимодействия с пехотой и расчётами ПТР.
Сапёры, что по просьбе комбата помогали оборудовать позиции, привезли с собой, кроме лопат, несколько мин, как противотанковых, так и противопехотных. С противотанковыми было более-менее понятно: их установили там, где танки, вероятней всего, поедут и на флангах. А чтобы пехота не просочилась вдоль речки на левом фланге между кустов и невысоких деревьев, то мины для неё установили по берегу Девицы.
Так получилось, что конкретной боевой задачи для 232 сд никто не поставил. После того, как дивизия после совершение перевозки по железной дороге в направлении Арзамас – Лиски 3 июня 1941-го года прибыла в Воронеж, где ей довели места дислокации, в основном – западнее Воронежа, она приступила к размещению личного состава и занятиям по боевой и политической подготовке.
С 25 июня в соответствии с приказом по 6-й Резервной армии генерал-майора Козлова дивизия должна была готовить оборонительный рубеж на участке Рамонь, Таврово протяжённостью 54 километра с передним краем по восточному берегу реки Дон. Личный состав в перерывах между занятиями и готовил указанные позиции, но для себя или для других частей – этого никто не знал.
Данный рубеж, несмотря на то, что ранее на нём проводились определённые инженерные работы, к обороне, практически, не был готов. Когда к работам приступил личный состав 232-й дивизии, то оказалось, что лес, для оборудования ДЗОТов отсутствует, колючей проволоки нет, как и противотанковых и противопехотных мин. Выходили из положения, как могли.
Командир 3-го батальона 605-го полка капитан Вяземский для оборудования своей предмостной позиции ничего ни у кого не просил. Разве что попросил командира полка чуть-чуть помочь сапёрами. На окраине посёлка разобрал несколько разбомбленных и полусгоревших сараев, на Семилуковской железнодорожной станции договорился насчёт шпал. В тупике нашёл вагон с кругляком и досками. Всё ушло на укрепление позиций, даже местами перекрытые щели удалось соорудить.
Так вот, задачу на занятие этого рубежа обороны командиру 232-й стрелковой дивизии подполковнику Улитину Ивану Ильичу, участнику Гражданской войны, участнику освобождения Западной Белоруссии и Западной Украины в 1939 году и Финской кампании 1940 года, действительно, никто не ставил.
Получилось, что решение на переход к обороне комдив принял самостоятельно в ночь с 1-го на 2-е июня по причине неясности обстановки на фронте западнее Воронежа, где оборонялись части и соединения 40-й армии, но никакой информации оттуда дивизия не получала. Боевой опыт подсказал комдиву, что участившиеся бомбардировки города Воронежа, не могли быть случайными. Видно, задача по овладению этим городом выходила у немецкого командования на передний план. Так оно поначалу и было.
В начале апреля 1942-го года в немецкие войска с пометкой «Только для командования» поступила совершенно секретная Директива № 41 за подписью Гитлера, в которой был изложен план летне-осенней кампании немецких войск на южном крыле советско-германского фронта. В документе указывалось, что «цель главной операции на Восточном фронте – разбить и уничтожить русские войска, находящиеся в районе Воронежа, южнее его, а также западнее и севернее р. Дон…
Началом всей этой операции должно послужить охватывающее наступление или прорыв из района южнее Орёл в направлении на Воронеж. Из обеих группировок танковых и моторизованных войск, предназначенных для охватывающего манёвра, северная должна быть сильнее южной. Цель этого прорыва – захват города Воронежа.»
Дальнейшей задачей ставилось продвижение войск на юг от Воронежа вдоль Дона для соединения с группировкой, двигающейся от Таганрога, в районе Сталинграда: «…В любом случае необходимо попытаться достигнуть Сталинграда или, по крайней мере, подвергнуть его воздействию нашего тяжёлого оружия с тем, чтобы он потерял своё значение как центр военной промышленности и узел коммуникаций.»
В соответствии с требованиями данной директивы была окончательно спланирована и началась подготовка операции, получившей название «Блау», то есть «Синева».
28 июня 1942-го года группировка отборных немецких войск, а также взаимодействующие с ними венгерские и румынские соединения перешли в стратегическое наступление в условиях, когда советские войска Брянского и Юго-Западного фронта, не восстановив силы после предыдущих тяжёлых боёв и не успев закрепиться на оборонительных рубежах, вынуждены были отражать удары превосходящих сил противника.
Оборонительная операция Красной армии на Воронежском направлении в конце июня закончилась неудачно. Между Брянским и Юго-Западным фронтами образовалась брешь, открывшая для противника путь к Дону и Воронежу. На второй день операции немецкие танки вышли на штаб 40-й армии генерал-лейтенанта Парсегова, полностью дезорганизовав управление на этом участке фронта, и вышли на оперативный простор.
В этот же день в боевых действиях приняли участие два бронепоезда, входившие в состав 40-й армии Брянского фронта. Однако, бронепоезд «Челябинский железнодорожник» немцы повредили, а «Южноуральский железнодорожник» захватили.
Противник, несмотря на страшную жару (днём температура доходила до 50 градусов), рвался к городу Воронеж, воодушевлённый листовками, обращёнными к немецким солдатам: «Солдаты! За два года войны вся Европа склонилась перед вами! Ваши знамёна прошелестели над городами Европы! Вам осталось взять Воронеж! Вот он перед вами! Возьмите его, заставьте склониться. Воронеж – это конец войне! Воронеж – это отдых! Вперёд!»
Чтобы задержать продвижение врага наши самолёты ночью сбрасывали зажигательные бомбы, устраивая степные пожары… (продолжение следует)
