СКАЗОЧНАЯ ПОВЕСТЬ
НАЧАЛО ЗДЕСЬ
ГЛАВА 19. ПИСЬМО СУЛТАНУ
Настроение у брата атамана в тот вечер было лирическое.
— Письмо, что ли, написать? — задумчиво сказал он.
— Да тут бумаги нет во всем городе, — заметил брат Сенька.
— Да мне и писать-то некому. Разве что — Султану. Но ему можно и по воздуху написать. Брат, отнесешь на почту?
— На воздушную — конечно.
Они посмеялись. Караван-сарай был в целом не хуже прочих. Воды в обрез и пополам с песком — только лицо сполоснуть утром, хотя лучше было умыть его просто горстью песка — сухой песок освежает куда лучше, чем мокрый. Чаю и баранины — сколько угодно. Валюта принималась любая, кроме, разумеется, китайской и с бывшей территории Российской империи. У брата атамана имелись доллары, и, хотя было совершенно непонятно, что с ними тут делать, хозяин принимал их охотно. Номер был меблирован шикарно — две кошмы на глинобитном полу, узенькое окошко на высоте человеческого роста — днем в него исправно стекала удушающая жара, но вечером назад из него не вытекала. Зато прекрасно слышны были оживленные беседы во дворе, в которых наши герои различали только одно слово: «бакшиш». Но как-то и не возникало желания различать больше.
— Здравствуй, Султан, — начал атаман свое воздушное письмо. — Как ты там? Прости, что не взял тебя с собой. Да только тут никакой конь не выживет. Только верблюды. И мы с братом Сенькой — пока выживаем. Все у нас хорошо, вот только настроение немного паршивое. Даже не знаю, почему. Урумчи — город как город. Но почему-то кажется, что это конец мира. И дальше за ним ничего нету. В самом Урумчи почти ничего нету. А дальше за ним — так и вообще ничего. Вот такие дела...
— Русские? — раздался вдруг голос в дверном проеме. (Двери в номере, естественно, не было). Кому принадлежал голос, было непонятно, поскольку освещения в номере не было также. Атаман приподнялся на локте:
— Так точно. Русские. А ты кто будешь?
— Мансур я. Мансур "где надо". Так меня полковник Павловский прозвал.
— Слышал про такого. Знающий был человек. И знающие люди на него работали.
— Знающие. А толку?
— Это верно. Толку никакого. Что, Мансур "где надо", жаловаться на жизнь будем?
— Нет, просто проходил, русскую речь услышал... скучно мне.
— Брат Сенька, зажги-ка спичку. Покажи мне единомышленника.
Брат Сенька чиркнул — на миг из тьмы показалась совершенно заурядная киргизская физиономия. А, может, и не киргизская. Но мир брата атамана был прост — он делился на казаков и киргизов. Без всякого фаворитизма. Имела значение только умелость. А в лице, явленном вспыхнувшей спичкой, умелости как будто ничего и не противоречило — такой и толстую лепешку на тандыре испечет, и барана на жирный плов зарежет... и человека зарежет — все с тем же ничего не выражающим видом. Это у православного человека лицо как книга (в которой, правда, ничего интересного не написано), а басурмане записей не ведут. Безгрешны, наверно? Так рассуждал порой брат атаман в узком кругу (состоявшем из все того же Сеньки да еще из Султана), тот же ход мыслей сжато промелькнул в мгновенья, пока не погасла спичка. Атаман остался удовлетворен. А что решил про себя Мансур, мы все равно бы не узнали — темнота тут ничего не скрыла.
— Мансур, дружище, доллары любишь?
— Нет, — прозвучал голос из темноты. — Но беру.
— Тоже неплохо. Сколько возьмешь за то, чтобы провести нас до Урги?
— А вы у меня первого спрашиваете?
— Нет, конечно.
— И что вам отвечали?
— Что до Урги ни за какие доллары пройти невозможно.
— Что от меня хотите услышать?
Хорошо, что в темноте атаман не видел этой бесстрастной хари. Ничто не расхолаживало.
— А хочу от тебя услышать то, что полковник Павловский от тебя слышал.
Это была импровизация, причем бесхитростная. И почти безнадежная в киргизской среде. Но — произошло чудо. Мансур помолчал, как будто бы даже сглотнул комок в горле. Потом произнес:
— Полковник мне заданий без шанса не давал. Его расстреляли. Нас тоже убьют. Вы готовы?
Атаман облегченно рассмеялся:
— Конечно же, нет, Мансурчик. Мы готовы отдать тебе все, что у нас есть. Когда будем в Урге.
Базар в Урумчи был обилен, но однообразен. Очень много людей продавали, по сути, одно и то же. Сделать выбор было крайне трудно, поэтому обильный базар был малолюден. Покупателей было мало. А собак и торговцев — сколько угодно. И те, и другие тяжело дышали. Первые — вывалив языки. Торговцы учтиво этого не делали. Но — через силу. Зной!
Брат Сенька, брат атаман и новоиспеченный брат Мансур шли по базару с видом людей денежных и сумасшедших. Просто денежные люди предпочитали тратить деньги в любом другом месте — но только не в Урумчи. Но у брата атамана был счастливый дар — шиковать в любом месте. Он и в аду бы шиковал, а Урумчи все-таки не ад. Хотя...
— Мансурчик, — произнес атаман, — найди нам человека достойного и заслуживающего доверия.
Мансур пожал плечами.
— Они все тут заслуживают доверия. Русского никто не знает.
— А достойного?
— Да вот этот, наверно, — Мансур кивнул на гигантского уйгура весом в тринадцать пудов, не меньше, в засаленном халате и с видом не то, чтобы сонным, а скорее спящим — заплывшие щеки не очень-то позволяли глазам открываться. Почему Мансур посчитал его достойным? А как еще на глаз определить? Тринадцать пудов сами за себя говорят! Атаман полностью согласился с выбором Мансура.
— Салям алейкум, — сказал он, подойдя к гиганту.
— Салям алейкум, — подтвердил и Мансур.
— Ва алейкум, — нехотя пробурчал гигант.
— Мансур, скажи что мы хотим три фунта кураги и три фунта фисташек, — и место у него под навесом. Тень там жиденькая — но все же.
Мансур перевел, гигант равнодушно отвесил курагу и фисташки, взял за них деньги, за тень же брать деньги отказался.
— Мусульмане не берут деньги за тень, — перевел Мансур.
— За что их и люблю, — сказал атаман. Они уселись под навесом, и странное чувство защищенности пришло к ним. Жидкая тень, сонный толстяк, много кураги, много фисташек. Брат атаман мог съесть очень много и того, и другого. Брат Сенька, которого все восхищало в брате атамане, старался не отставать. А вот Мансур, который пока еще не проникся, явно хотел проредить эту нездорово восторженную атмосферу.
— Вы хотите, чтоб я ответственно сказал вам, чего можно и чего нельзя. Так вот — начну с первого «нельзя». — Мансур бросил в рот первую фисташку. — Мы не можем добраться до Урги, минуя Турфан. Но в Турфан мы попасть не сможем.
— Почему? — спросил брат атаман. — Я смотрел по карте — тут достаточно близко.
— Это не важно, — сказал Мансур. — Урумчи и Турфан находятся в состоянии войны.
— Да ну? Мы тут две недели сидим и ничего такого не слышали.
— А вы про эмира Урумчи слышали?
Атаман и Сенька переглянулись.
— А что есть такой?
— Про Ибадат-бека слышали?
Атаман и Сенька дружно помотали головами. Мансур вздохнул: — И мне бы так. Да и в Турфан мне не особенно-то надо. Однако неприятно.
— Да в чем дело-то? — спросил брат атаман.
Вместо ответа Мансур повернулся в профиль.
— Я похож на Чингисида?
Брат атаман деликатно кашлянул (продолжая уплетать курагу):
— А хочется? В смысле — быть похожим?
Мансур раздраженно пожал плечами:
— Я не сумасшедший. Но на человека все-таки похож. И меня бесит, когда личности, похожие на человека только частично...
— В смысле — на заднюю часть? — уточнил брат атаман. Мансур кивнул:
— ... ограбив поезд и сняв с него печатный станок — была у нас ветка, и чего только по ней не перевозили — пускают его в ход. Со всем уйгурским великолепием. Было бы на чем печатать, а уйгур напечатает все. И родословную от Чингиса, и заурядные денежные знаки.
— Что-то я таких здесь на базаре не видел, — заметил брат атаман.
— Уйгур на базаре и уйгур у печатного станка — это два совершенно разных уйгура. Впрочем, не будем о пустяках. Вам нужно в Турфан — а с Турфаном война. Про которую вы ничего не слышали.
— Ну это действительно странно, — неуверенно начал брат атаман, — я в боевых действиях участвую давно... и, как правило, я сначала про них слышу... а потом участвую.
— Как вам повезло, что вы со мной встретились!
Атаман и Сенька с готовностью закивали головами.
— Эти ваши дремучие европейские представления... да что там. Сам Турфан, которому обьявили войну, долгое время был не в курсе. Пока войска Урумчи не заняли бархан номер пятьсот восемнадцать. Надо было отвечать... и Турфан готов был ответить... но когда приготовился окончательно, бархан под воздействием ветра уполз. Что Турфан однозначно счел своей победой. Но Урумчи как бы тоже не проиграл. С тех пор этот вопрос — кто проиграл, кто выиграл — решают так называемые барханные патрули. Кто-то говорит, что это просто струйки песка, завиваемые ветром. Кто-то реально видел дула винтовок, слышал клацанье затворов... так или иначе отсюда в Турфан или из Турфана сюда никто не ездит — боятся.
— Интересно, — произнес атаман. — Хотя бы посмотрим.
Мансур закатил глаза.
— Что смотреть в пустыне? Что там интересного? Почему вас, русских, все время интересует всякая ерунда?
— Мансур в Урге, — проворковал брат атаман. — Мансур — богатый человек.
Мансур обреченно махнул рукой.
ГЛАВА 20. БАРХАННЫЕ ПАТРУЛИ
— Сколько нам понадобится провианту? — уточнил брат атаман.
— На две недели, — ответил Мансур.
— А если задержимся?
— Не задержимся! Вернее, задержаться-то мы можем и очень даже, но провиант нам в этом случае точно не понадобится.
Атаман кивнул.
— Отлично. Люблю ясность.
Ясность была и с самим провиантом, не только с его количеством. Лепешки. Две недели на лепешках — конечно, не то, что на «ананасах и рябчиках», выражаясь словами модного еврейского поэта Володи Брика, но лепешки в Урумчи готовили вкусные. С пылу с жару они, конечно, были лучше, но черствели не быстро. До полного камня — как раз две недели. Так что с едой вопрос был решен. А что пить? Естественно, чай. Чай ничего не весит, но нужна и вода. А воды до Турфана не будет. Воду надо с собой брать. В бурдюках. И на себе их не потащишь. Верблюд нужен. И не верблюд вообще, а хороший. Верблюдов вообще в Урумчи полно, а вот чтоб хорошего выбрать — Мансур нужен. Ну Мансур-то, слава Аллаху, с ними был.
Купили хорошего верблюда, нагрузили его для пробы водой, кое-каким скарбом — а он стоит, губу оттопырил... не княжеское это дело пух перевозить!
— Еще чего-нибудь прихватить можно, — перевел Мансур выражение верблюжей морды. Атаман, чуткий ко всякому зверью, и без перевода все понял.
— А пулемет Гочкисса здесь можно купить? Ну и обойм хотя бы с десяток?
— Здесь можно купить даже фарфоровую балерину, — назидательно проговорил Мансур. — А уж пулемет Гочкисса...
Действительно, пулемет и обоймы смогли купить в первой попавшейся седельной лавке, хотя, казалось бы, — какая связь? Брат атаман не мог нахвалиться — по части подготовки экспедиций Урумчи не знает равных! Мансур не возражал.
— Мы же не собираемся возвращаться. И Урумчи нас назад не ждет. Но кстати — чалму и халат здесь купить тоже совсем не трудно.
— Фуражка — как бы не совсем? — предположил атаман.
— Я удивляюсь, как вы в фуражках дошли до Урумчи. Но дальше уже искушать Аллаха не надо, — ответил Мансур.
И вот — энного числа энного года небольшая экспедиция в составе трех человек и одного верблюда выступила из Урумчи. Никто их в Урумчи не удерживал. Даже на въезде. Два тощих старца — чуть-чуть пошире собственных винтовок — были заняты исключительно игрой в шеш-беш. Винтовки стояли, прислоненные к стене давным-давно заброшенной глинобитной халупы. Про их модель можно было сказать только то, что последние триста лет патроны к таким точно не выпускались. Зато комплект для шеш-беша был новехоньким: доска, расписанная красиво и жирно — и две розы, и даже два соловья, безмолвно наблюдавших за отчетливым передвижением черных и белых шашек. Поочередно подбрасывая кость, старцы вздыхали и бормотали: «Иншаллах». Воля Аллаха была им открыта.
Брат атаман замедлил шаг:
— Это ведь пост, как я понимаю?
Мансур махнул рукой:
— Да ладно...
Атаман уперся:
— Нет, когда я ставлю посты, я хочу, чтобы их уважали. И чужие буду уважать. Иначе — какой смысл во всем?
Мансур, наверно, все-таки любил русских — за их сумасшествие? А за что еще русских можно любить? Он пожал плечами и направился к старцам.
— Салям алейкум. Кому сопутствует победа?
— Ва алейкум. Аллаху сопутствует.
Результат игры ни того, ни другого старца, похоже, не интересовал. Мансур попробовал заинтересовать их собой и своими товарищами.
— А мы вот... из города уходим. В Турфан направляемся.
Старцы дружно кивнули.
— Понятно, что в Турфан. Больше отсюда идти некуда.
— Вы... не против? — спросил Мансур и оглянулся на атамана.
— Только Аллах может остановить безумцев, — ответил один из старцев.
— Это уже интересно. А почему вы считаете нас безумцами?
— Вы ведь идете за богатством, — заметил второй старец.
— Откуда вы знаете? — не удержался Мансур.
— Любой, кто идет или едет, идет или едет за богатством. Но безумие идти или ехать за богатством через Турфан.
— Да это понятно, — махнул рукой Мансур. — Маассаляма!
— Маассаляма, — кивнули старцы, снова увлеченные совершенно не интересной им игрой.
Но даже об этих бесстрастных, как песок, старцах наша экспедиция очень скоро стала вспоминать с ностальгией. Потому, что старцы были как песок, а теперь вокруг был просто песок. И уже через два-три часа экспедиция сама себе стала казаться ничтожной и крохотной, как песчинка — в чудовищном океане песка. Главное, что никаких других нахально перемещающихся песчинок навстречу не попадалось — правы оказались древние пророчества: ни из Турфана в Урумчи, ни из Урумчи в Турфан никто не ехал. И возникало вполне понятное ощущение, что никакого Турфана впереди, собственно, и нет. Как нет и никакого Урумчи. Брат атаман не говорил вслух об этом ощущении — не дело начальнику экспедиции впадать в лирику. Да и пулемет Гочкисса все-таки где-то же был куплен. «Хороший человек — этот Гочкисс», думал с благодарностью атаман. Какие еще были мысли? Пить хотелось? До сумасшествия? Но боец, привыкший к условиям Центральной Азии, смотрит на сумасшествие отстраненно: вечером будет бивуак и будет чай. Который даже в небольшом количестве возвращает рассудок. А значит, спокойно ждем вечера, когда зной свалится за горизонт. И не пассивно ждем, а ножками, ножками... падению зноя навстречу. Медленно там на небе идут дела... очень медленно... но вот уже лютый диск заходит в дрожащее горизонтное марево... сам себе удивляясь, плющится и растягивается в рубиновое веретено... «Привал», хрипло говорит атаман. "Привал", беззвучно открывает рот Сенька. А проклятый киргиз спокойно начинает развьючивать верблюда. «Я и один справлюсь», сообщает он. «Но не так быстро». Атаман и Сенька совестливо подползают к верблюду, — тот стоит равнодушно: что есть кладь, что нету. Пулемет — только ничтожная часть клади. Но атаман с Сенькой как только ухватились за обернутый в холстину пулемет, так их и повело. Вбок и в пляс. «Доживем ли до Турфана при таких вводных?» мелькнуло в голове у атамана. Сенька, просто, ни о чем не думая, разевал рот и клонился к горизонтальной позиции, к песочку. «Сначала он, а я за ним», подумал атаман, — и мысль эта, хотя и не была заманчива, была тем не менее чрезвычайно убедительна. Просто неотразима. Еще немного — и экспедиция потерпела бы крах... но небесные всадники спешили на выручку. Странно, что у них тоже был пулемет... но все по порядку.
Дело в том, что рубиновое веретено застыло над горизонтом и спускаться не торопилось. А это уже наводит на размышления. Затянувшийся закат создает чувство ожидания — кто-то непременно должен появиться. Спаситель или мститель? Ой, да не все ли равно. Фонтанчики песка весело заплясали у брата атамана под ногами. Он, конечно, не стал ждать, пока неведомый пулеметчик скорректирует прицел — как куль повалился на спину и стал отползать. Одновременно командуя — «Отряд, к бою!» Сенька уже проворно освободил Гочкисс от тряпья, заправил обойму и дал очередь... с надеждой на попадание. Мансур тоже залег со своим карабином. Верблюд зашел за бархан и атаковал кусты верблюжьей колючки. Тоже дело. А атаман поднял голову. Там определенно что-то клубилось на горизонте. Песчаные вихри взметались... и сплетались в силуэты розовых всадников, полных решимости... розовые сабли взметены были над головами, розовые пики выброшены вперед... яростно атаковала конница. Но ни на дюйм при этом не приближалась.
— Сенька, — гаркнул атаман. — хорош патроны переводить! Это оптическая иллюзия. Сейчас солнце зайдет, и все прекратится.
Брат Сенька не очень понимал, что такое «оптическая иллюзия», но в энциклопедичность брата атамана верил свято. Стрельба прекратилась. Хитрый Мансур так и вообще ни патрона не потратил. Фонтанчики песка снова выросли перед ними, но теперь было понятно, что это просто песок и ничего более.
— Не балуй! — прикрикнул на фонтанчики атаман. Тут же и солнце зашло. Розовые всадники расформировались. И ближайший песок тоже угомонился.
— Вот чаю я бы сейчас выпил, — произнес атаман, невыразимо посвежевший после адского дня. Мансур посмотрел на него взглядом, в котором было не то, что обожание — но чувство, максимально для киргиза приближенное к обожанию.
— «Оптическая иллюзия», — пробормотал Мансур. — Полковник Павловский тоже такие слова знал. А чай... да, сейчас соорудим, конечно.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ