СКАЗОЧНАЯ ПОВЕСТЬ
НАЧАЛО ЗДЕСЬ
ГЛАВА 21. ПЛАМЕННЫЕ ГОРЫ
К Турфану наша экспедиция подошла не в простом состоянии. Две недели по адскому пеклу, конечно, пустяк, но такой себе пустяк — забористый. Очень помогала сложившаяся дружеская атмосфера. Мансур с размаха ноги пинал и брата атамана, и брата Сеньку, когда они как куча тряпья валились в песок. Вздергивал их за шкирку. Легонько стукнув по подборку, добивался покорного распахивания ртов, и вливал в эти рты свой волшебный мансуровский чай. После которого застывшие глаза начинали немного вращаться, и один раз даже был пробормотан братом атаманом вопрос: «А... пулемет?» Мансур ласково потрепал брата атамана по щеке: «Пулемет едет на верблюде. А ты едешь на верблюде собственных ног». «Он доедет?» наивно спросил брат атаман. «Не знаю», ответил Мансур. «Могу только обещать тебе, что все обоймы я расстреляю. Не важно, кто попадется навстречу. Гулять — так гулять». Брат атаман, перед тем, как вырубиться, все-таки погрозил пальцем: «Самоуправство!» «Ага», пробормотал Мансур, «подожду приказ в письменном виде. Русские — как китайцы. Без бумажек не могут».
Но кое-что, скажем по секрету, беспокоило и Мансура. Пешим ходом до Турфана — две недели, он это знал. Дни считать тоже умел. Пусть и сметало их сухим ветром, но пометки на песке делались, и каждый новый вечер на пометку становилось больше. Две недели прошли. Шли точно по компасу. Где Турфан? Близость города возвещает возрастание человеческой суеты. Но человеческая суета не возрастала. Человеческой суеты вообще не было. Песок на барханах завивался, и его можно было трактовать как угодно, но можно было и не трактовать никак, и от этого ничего не менялось. На утро пятнадцатого дня Мансур прищурился. И как будто только это и нужно было — у вас бывает такое, что ничего вы не понимаете в картине, а прищуритесь — и как будто лучи на нее брызнут? Так же и у прищурившегося Мансура вдруг возникла в поле зрения необычная кавалькада. Хотя тут же Мансур понял, что это слово, также известное ему с подачи полковника Павловского, здесь во всех смыслах неуместно, он не поспешил с ним расстаться — в одиноком уйгуре, ехавшем на осле, было нечто большее, чем просто одинокий уйгур, ехавший на осле; отдельно взятый уйгур так себя вести определенно бы не стал да и осел, пожалуй, тоже. А значит — кавалькада! Кавалькада двигалась перпендикулярно курсу экспедиции — то есть, не из города в город, а из пустыни в пустыню. В этом, разумеется, не было никакого смысла, но это очевидно пагубное отсутствие смысла уйгур и осел игнорировали с величавым и неторопливым достоинством. А еще — уйгур пел! Негромко — но Мансур отчетливо разобрал слова:
Бесполезно искать на вопрос ответ,
Бесполезно искать вчерашний свет,
Бесполезно искать Турфан —
Этого города больше нет.
Кто сказал, что глупец не бывает сед?
Не поможет тебе вереница лет —
Бесполезно искать Турфан —
Этого города больше нет.
— О чем это он скулит? — раздался рядом с Мансуром ясный и бодрый голос. Мансур оглянулся — надо же! Брат атаман стоял рядом и тоже наблюдал за «кавалькадой». Совершенно не мутным взглядом. Мансур перевел. В руке у брата атамана как-то сам собой овеществился наган. (Бывает такое у русского человека. Досматриваешь его, досматриваешь, бьешь его, бьешь — а все равно в ненужный момент наган непонятно откуда в его руке возникает).
— Поэзия отменяется, — произнес брат атаман и первой же пулей снес уйгура с осла. Осел тут же развернулся и опрометью помчался туда, где, видимо, можно было что-то пожрать.
— Ай молодец! — восхитился Мансур. — Я не думал, что наган так далеко бьет.
— Достали, суки, — просто ответил брат атаман. И добавил: — Айда за ослом. Он себе не враг.
Они повернулись, чтобы водрузить на ноги брата Сеньку, но Сенька уже и сам стоял на ногах и дивился. Верблюд, опустив подбородок на плечо Сеньки, дивился тоже.
— Быстро собираемся, — скомандовал атаман, и вскоре уже трое вместе с верблюдом бодро продвигались по следам осла.
И даже фраза была заготовлена на всякий случай. «Вы не видели нашего осла?» Но здесь даже многоопытнейший Мансур промахнулся. Когда они вступили в скуднейшую глинобитную деревню у подножья огромного песчаного холма (неужели это и был Турфан?), вопрос этот не вызвал ожидаемого веселого оживления. Все, кому он задавался, превращались в тени и упархивали как летучие мыши. Только одна тетенька с крепким задом, туго обтянутым в черное (в черное было обтянуто и все остальное — почему и все остальное было похоже на зад) прошипела яростно: «Будьте вы прокляты!» Это и брату атаману с его пусть и неглубоким знанием тюркских языков стало понятно; тут же он ухватил тетеньку за черный загривок и крепко задвинул ей в ноздрю дуло нагана: «Что хочешь сказать, сука?» «Сука» не сумела уточнить свою позицию; просто сомлела на дуле нагана, как будто не наган это вовсе был и вдвинут он был вовсе не в ноздрю. Но тут же возник в поле зрения седобородый и козлобородый дедушка в тюбетейке. Что-то он экспрессивно говорил, размахивая руками.
— Брат Сенька, — молвил атаман, — распечатывай Гочкисс. Что-то я ничего в этой лопотне не понимаю.
— Он говорит, — вмешался Мансур, — что мы убили их великого народного поэта.
— Это который на осле ехал? Но так осла-то не убили. Один осел, два осла... ты спроси деда — сам-то он стихи пишет?
Мансур перевел, и седобородый козлобородый дед вдруг яростно закивал.
— Пишет. Четыре дивана уже написал.
— А стихи хорошие?
Мансур перевел, и брат атаман уже по киванию бороды понял, что не просто хорошие — превосходные.
— Ну так скажи ему — наша рука справедливая. Убили плохого поэта — чтобы хороший цвел.
Мансур перевел — цветение началось прямо на глазах. Козлиная борода задралась, приободрилась.
— А вы разбираетесь в стихах? — перевел Мансур.
— Мы прошли три тысячи верст, чтобы послушать хорошие стихи.
Козлобородый дед победоносно оглянулся на успевшую собраться толпу, и тут же продекламировал что-то. Мансур перевел:
Ослы не оценили соловья,
Чириканьем прельстились воробья,
А роза молвила: «Хоть розы не летают —
Тебя послушать прилетела я!»
— Эк ведь загнул! — покачал головой брат атаман. — Спроси у него — это он сейчас только придумал?
Старец презрительно фыркнул и тут же отпарировал:
Мирозданье для меня — словно книга,
Не поймет высоких дум прощелыга,
Никогда, о верьте мне, никогда
Я не думал над строфой дольше мига.
Брат атаман развел руками: — Ну тут уже ничего не скажешь! За такой поэзией и шесть тысяч верст проехать не жалко! Спроси у уважаемого поэта-эфенди — не обижают ли его тут?
Мансур перевел. Поэт тут же притих и вжал голову в плечи.
— Что такое? Скажи — пусть не боится. Мы не одни приехали — с нами справедливость приехала. Брат Сенька, ты вставил обойму?
— А чё, я ворон, что ли буду считать? Все готово.
Поэт с любопытством посмотрел на готовый к использованию пулемет.
— Ибадат-бек, — пробормотал он.
Это брат атаман понял без перевода.
— Ибадат-бек? Да он же в Урумчи сидит!
Мансур, переговорив с поэтом, пожал плечами:
— Да тут, похоже, в каждом городе свой Ибадат-бек. И у каждого плохой вкус. Этот вот назначил придворным, а также народным поэтом Ахмеда Турфани...
— Какого еще Ахмеда Турфани?
— Ты еще спрашиваешь? По кому ты упражнялся в стрельбе из нагана?
— А, этот. Уж больно скулил противно.
Мансур покачал головой.
— Вы, русские, готовы убивать просто потому, что кто-то противно скулит, по вашему мнению.
— А вы, киргизы, готовы убивать тех, кто вообще не скулит. Чтобы не заскулили.
Мансур рассмеялся.
— Верно!
— Мансурчик, спроси у уважаемого поэта-эфенди — хочет он быть придворным поэтом?
Глаза поэта загорелись, козлиная борода исступленно затряслась:
— Да, да, да! И народным тоже!
— Пусть покажет, где Ибадат-бек живет. Будем с ним этот вопрос утрясать.
ГЛАВА 22. МОНТЕ-КАРЛО
— Мы пришли с миром! — громко сказал брат атаман, и брат Сенька тут же дал очередь по окнам дворца Ибадат-бека. Зазвенели разбитые стекла.
— Культурно живут, — одобрительно произнес брат атаман. Поэт взволнованно пробормотал:
— Это единственный дом в Турфане, где есть стеклянные окна!
— Были, — уточнил брат атаман и, сложив ладони рупором, прокричал на ломаном киргизском: — Эй, Ибадат-бек, дружить будем?
Стражники перед дворцом Ибадат-бека (претенциозной глинобитной халупой о двух этажах, и еще недавно со стеклами в окнах второго) с любопытством разглядывали выбитые окна и негромко переговаривались. Впечатление было такое, как будто они обсуждали попадание молнии или упавший метеорит — что-то такое, что не подразумевало деятельной реакции с их стороны. Между тем, хотя были они одеты в колоритнейшее тряпье и сжимали в руках алебарды времен династии 宋, не позже, за спинами у них висели новехонькие японские винтовки. Но какой дурак будет стрелять из винтовки по молниям?
— Ибадат-бек! — снова прокричал брат атаман. — У нас еще топ (пушка) есть! Выходи, давай все обсудим.
Слово «топ» на востоке звучит веско. Критическое мышление надежно отключает. Из резиденции Ибадат-бека тут же выскочил человечек в желтой чалме, крикливо не сочетавшейся с павлиньим пером, и желтом халате, расшитом иероглифами, — вернее, фантазиями об иероглифах, которые могут возникать только у людей, совершенно незнакомых с китайским языком. Брат атаман всмотрелся в человечка и всплеснул руками:
— Йозель! Брат Сенька, узнаешь?
— Нет, — отозвался Сенька. — Хотя это он.
— Эй, Йозель! — заорал атаман. — Ты как сюда вперед нас пробрался?
Желтый человечек (возможно, застигнутый врасплох) отозвался на чистейшем русском с чистейшим еврейским акцентом:
— Уберите сначала пушку, только тогда я буду с вами разговаривать.
— Йозель, дружище! Какая пушка? Я ж пошутил! Просто хотел тебя повеселить!
Желтый человечек что-то сказал по-уйгурски стражникам, потом осторожно подошел поближе:
— А откуда вы знаете Йозеля?
— Как откуда? Йозель, у тебя что — память отшибло?
— Да не отшибло у меня память. Я просто другой человек. С совсем другой памятью. Но мой брат Йозель хранится в моей памяти. Вы его знаете? Что с ним?
— Точно! — вскричал брат атаман. — Йозель что-то говорил про своего брата, Шлёму, кажется... говорил, что иногда их путали...
— Это ложь! — горячо возразил бек Турфана. — Вернее, так — мой бедный брат заблуждался.
— А с чего ж он бедный?!
— Как с чего? Весь восток знает, что его после долгих и изощренных пыток зарубил шашкой садист и маньяк атаман Анненков...
— Знаю я этого Анненкова. Действительно, сволочь каких мало. И брата твоего действительно пытал жестоко — водкой и осетриной. В немеряных количествах. А потом на делах оставил.
— На делах оставил — это как? — живо заинтересовался бек Турфана.
— А так — что если у меня все получится, он будет самым богатым евреем в мире.
Бек Турфана попытался овладеть собой, но ничего у него не получилось.
— Йозель, этот дурак — самый богатый еврей?
— Мир несправедлив, Шлёма. Прими это.
Бек Турфана сглотнул комок в горле.
— А я думал — там всё. Никогда уже ничего не словишь. Мы ж не знатные, не Бронштейны... а так хотелось пожить, кем-нибудь покомандовать...
— А разве ты здесь не командуешь?
Бек Турфана горько усмехнулся.
— Я командовал, пока вы с пулеметом не пришли. Пулеметов в мире много. Что это за власть? Хрупкая тростинка...
Брат атаман сдвинул фуражку на лоб. (Несмотря на критику Мансура, она упорно не покидала голову атамана).
— Да. Понимаю. А пожрать у тебя есть что-нибудь?
Бек Турфана пожал плечами.
— Есть, конечно. Плов отличный. Баранина жирнейшая.
— А до Урги — будешь нас так кормить?
— До Урги буду. В Урге — нет.
— Почему?
— Потому, что в Урге меня расстреляют. Хотите расстреливать — расстреливайте здесь. Зачем мне для этого в Ургу ехать?!
— Шлёма, дружище, я не убил ни одного человека, умевшего готовить вкусный плов. Или умевшего заказать вкусный плов. Поэтому я предоставляю тебе выбор. Ты можешь не идти с нами. Я ничего тебе не сделаю. Ты можешь идти с нами как мой человек. И тогда тебя не убьют раньше, чем убьют меня. Это все, скажем так, величины отрицательные. Но есть и положительная. Золото. Много золота.
Бек Турфана с шумом втянул в себя воздух. Шумно выдохнул.
— А какие гарантии этого вашего золота?
— Никаких. Я же сказал — можешь не идти с нами.
— Но Йозель... он что-нибудь получит?
— С какой стати? Разве он идет с нами?
— Я иду с вами!
Бек Турфана решительно сделал шаг вперед. Брат атаман посмотрел на него с уважением.
— Но ты ведь даже проценты не обозначил?
— Если у Йозеля ноль, то мне хватит ноль целых пять десятых...
— Честно говоря, Шлёма, так хочется жрать, что за хороший плов я дам тебе весь процент. И тебе этого хватит, чтобы купить казино «Монте-Карло».
Ибадат-бек облизнулся. Было очевидно, что скучный, нежирный плов этот человек не предложит.
— В Урге так много золота?
— В Урге есть человек, у которого так много золота. Да ты ж про него слышал.
— Ну да, слышал...
— Не переживай, Шлёма. Я уже забыл это имя. Ты посмотри на себя в зеркало — классический уйгур.
