Серия вторая.
Девушка, лежащая на реанимационной койке, поняв, что врач стоит над ней, наблюдает и уходить не собирается, сама открыла глаза, но смотрела куда-то поверх покрывающей её простыни и чуть вбок, не желая, видимо, совершенно пересечься с ним взглядом. Михаил Иванович обратился:
-Елизавета Фёдоровна, вы как себя чувствуете?
Пациентка чуть скривила рот в насмешливой улыбке, будто угадывая некую формальность вопроса. Она поводила красивыми прозрачно-бирюзовыми глазами по сторонам, словно подыскивая формулировку ответа, и с той же вежливо-презрительной, не размыкающей губ улыбкой ответила:
-Изумительно.
Врач, чувствуя, что пациент ему достался не простой, и, скорее всего, с характером, чуть наклонился и снова спросил:
-Вы ведь не обидитесь на череду моих вопросов? Вы же понимаете, что задать их я просто обязан, поскольку вы находитесь в нашем заведении. Как вы на это смотрите, Елизавета Фёдоровна?
Пациентка перестала улыбаться, напротив, уголки рта её разочаровано опустились, лицо приняло чуть страдальческое выражение, и она устало выдохнула:
-Спрашивайте...
-Вы понимаете, где вы находитесь? Какое сегодня число? - осторожно начал психиатр,- Вы помните, что с вами произошло?
-Нахожусь в больнице, видимо, в реанимации. - сухо и безразлично перечисляла пациентка пересохшими губами, - на дворе, как я понимаю, осень. Что произошло - не помню.
-Как вас зовут? Сколько вам лет?
-Зовут меня, как вы только что ко мне обратились, Елизаветой по батюшке Фёдоровной, следовательно отец мой - Фёдор. Лет мне двадцать два, что ли?Жила я, как помню, в каком-то красивом доме, кажется с родителями. Помню, собака была, большая, пегая, с кличкой затрудняюсь. Училась, кажется, скорее всего на экономическом. На каком курсе - это вы меня увольте.
И вдруг она развернулась к психиатру почти всем телом, вцепилась в его кисть своими холодными худыми костяшками и с судорожной мольбой проговорила:
-Скажите, доктор, здесь мне будут колоть сильнодействующие лекарства, правда?
Молящий взгляд её огромных светлых глаз буквально пожирал врача. Он видел вздувшиеся височные вены, эти умные испуганные глаза с лихорадочным блеском, пересохшие губы и тут же положил свою теплую ладонь на её холодную кисть, постаравшись успокоить:
-Вы этом, я думаю, не будет необходимости. Зачем? Вам просто нужно отдохнуть, успокоиться, ну, попытаться вспомнить, по возможности, какие-то вещи из прошлой жизни. Но это для вашего же блага. Поверьте, никто тут не будет на вас давить.
-Вы мне обещаете? - ещё сильнее вцепилась она своими острыми ногтями в его руку. - Вы обещаете, что не сделаете меня овощем?
-Ну что вы, - отпрянул Михаил Иванович, интуитивно вырвав из её хвата свою кисть. - Такой задачи не стоит. Мы просто вам поможем, мы вас подлечим. Реабилитируем и выпустим в жизнь, в вашу нормальную, привычную, так скажем, вам среду. Но только и вы должны нам помочь. Поймите, работа должна строится взаимно и на доверительной основе. - бормотал Михаил Иванович первое, что приходило ему в голову, пытаясь свести нить диалога к своим интересам, - Скажите, слышите ли вы какие-то голоса в голове? Быть может они что-то вам советуют, заставляют? Есть ли у вас суицидальные мысли?
Казалось, пациентка успокоилась и немного расслабилась. Она глубоко выдохнула, чуть потянувшись на койке, и всё ещё напоминая испуганного недоверчивого котенка, ответила уже не столь дерзко и иронично:
-Нет, я вас уверяю, голосов нет. Даже не думайте. И мыслей о плохом нет. Да, я угнетена, или лучше сказать чуть удручена тем, что не могу пока всё вспомнить о своей жизни. Но можете за меня не опасаться, никаких сюрпризов в виде выхода в окно я вам не выкину. - она криво улыбнулась.
Михаил Иванович задал ей ещё несколько вопросов, оценивая её психический статус.
-Ну что же? - в довершении, оценивающе, внимательно продолжал разглядывать её врач, - Я думаю, мы с вами сегодня ещё побеседуем. А пока, - он сделал паузу, словно всё окончательно взвешивая и оценивая, - Я действительно не вижу повода оставлять вас в отделении реанимации. Сегодня мы поднимем вас в моё отделение, у вас будет отдельная палата, с удобствами, с телефоном на случай связи со мной. Так что не беспокойтесь, сейчас вас будем переводить. - говорил он ей дежурные фразы, будучи в чём-то не совсем уверен.
-Спасибо... - услышал он тихую благодарность в спину, сам направляясь в ординаторскую к своему коллеге и старому приятелю по студенческой скамье Анатолию.
-Ну что? Какие мысли? - весело встретил его Анатоль, копаясь в ворохе историй болезни. Михаил прислонился о косяк двери и, чуть прикусывая в знак сомнений половину нижней губы, ответил:
-Ты знаешь, старик, странное ощущение... Перевести её, конечно, можно, но... Не типично, не укладывается она в картинку. Надо будет думать.
-Вот и думай, старик! - бодро снова вдал ему по плечу пробегающий мимо него Анатоль с папками историй. - А мне некогда! Бегу к главному! Ну ты давай, принимай её, распоряжения о переводе я уже своим дал, потом обсудим! И главное, - тут он вдруг резко вернулся назад и, заговорчески понизив тон, посмотрел Михаилу прямо в глаза строго и доверительно, - Главное - ты всё мне рассказывай, держи в курсе, дело непростое, поверь. Сам генерал, курация с минздрава, ну ты понимаешь? Ой, Мишка, если мы чего напортачим - столько голов полетит, столько голов... - он схватился за голову обеими руками, приложив к ней папки с историями болезней. - Ну ты понимаешь, не маленький.
Друзья разошлись: резвый, сухой, поджарый, вечно куда-то бежащий Анатоль метнулся в сторону кабинета главного врача по его вызову, а Михаил направился в свое отделение: скоро начиналась лекция в актовом зале по психиатрии для одного из потоков учащихся. Перед лекцией он с досадой подумал, что из-за нехватки времени не успел сделать запись в листе назначений переводимой из отделения реанимации. Убедился лишь, что камера в отдельной палате исправна, передает изображение на монитор его рабочего стола, и попросил санитарку Любовь Егоровну присмотреть за вип-пациенткой до его прихода, когда он уже будет решать вопрос об отдельной сиделке. Любовь Егоровна молча кивнула головой и ушла застилась новое постельное белье, тяжело переваливаясь и недовольно бурча себе под нос про то, что "и своих дел по горло".