Продолжение "Записок" Александра Христофоровича Эйлера
1813 года 1-го января, я с батальоном (здесь гвардейский артиллерийский) пришел в Мереч, где получил приказ о производстве меня 26-го декабря 1812 г. в ген.-майора, одел эполеты подаренные Борисом Борисовичем Фоком и написал жене на адресе: "её превосходительству", зная, что это ее порадует. По милости гр. Аракчеева, я с ней был в постоянной переписке, чрез фельдъегерей, что хотя несколько услаждало нашу разлуку.
Января 2-го мы перешли по льду чрез Неман в Польшу. В Йоганнисберге потребовал меня главнокомандующий. В приемной комнате лежал дневной рапорт, из которого я увидел, что всех наших регулярных войск, кроме корпуса гр. Витгенштейна, было за границею 12-го января 38000, и этим-то повсюду гнали французов.
Князь Кутузов позвал меня в кабинет и приказал немедленно ехать в Кёнигсберг, собрать брошенную там французами артиллерию и распорядить осаду крепости Пиллау. В Кёнигсберге я нашел гр. Витгенштейна, который мне объявил, что осадная артиллерия утоплена в реке Прегеле, что капитуляция Пиллау будет сегодня подписана, а завтра вступят в нее союзные прусские войска.
Я донес о сем главнокомандующему и, не получив разрешения вернуться, увидел, что вся моя командировка заключалась в интриге, чтобы удалить от гвардейского батальона. Я уже около десяти лет, за правоту и усердие, был любимцем гр. Аракчеева; а это сделало мне множество неприятелей. Граф, хотя в настоящее время еще более пользовался расположением Государя, но не входил уже непосредственно в военную часть, чем неприятели мои, сделав связи, воспользовались и приняли намерение, если не совсем погубить меня, то, по крайней мере, удалить из гвардии.
Наконец, в марте получил я разрешение возвратиться к батальону, который еще был в Калише; чрез три дня гвардия выступила, но на дороге, от огорчения, я занемог нервною горячкой и без памяти оставлен в Равиче, где меня лечил искусный доктор Шварц и по милости Божией спас.
В конце апреля, едва движущийся, я поехал догонять армию, повстречал оную на ретираде от Дрездена к Бауцену и следовал при батальоне. Начальником артиллерии был уже князь Яшвиль (Лев Михайлович), который составил резервную артиллерию из 20-ти рот или 240 орудий и, примкнув оные к гвардейскому батальону, поручил её в мое начальство, дабы в сражении действовать на важный пункт с большей силою.
Мая 8 и 9-го происходило Бауценское сражение. Французы обошли наш правый фланг, а наши в 4 часа пополудни снялись и начали отходить в Силезию. Мне поручено было наблюдать за сохранением артиллерии и вести её в порядке на дорогу около Хохкирхена (6 км), что я исполнил, и мы, отступая среди бела дня, не потеряли ни одного орудия; даже один единорог с совершенно подбитого лафета при отступлении был свален и волоком притащен в Горлиц; конечно, он уже сделался негодным, но и не послужил неприятелю трофеем.
За это обещали мне многое, а по интригам Сухозанета (Иван Онуфриевич), бывшего тогда начальником штаба у князя Яшвиля, я получил только Анны 2-й степени, с бриллиантами. На другой день, отрапортовав кн. Яшвилю, ожидавшему меня на дороге и получив приказания, я отправился на квартиру, но обдумав сделанные предположения, вернулся к нему и доложил, что "у меня из 23-х рот только три имеют заряды и то неполный комплект, что на прибытие парков, которые еще за Калишем, надеяться нельзя и что без зарядов сражение под Швейдницем дать невозможно", а потому "просил позволения ехать вперед армии, чтобы просить зарядов у пруссаков".
Князь Яшвиль на это не только согласился, но и благодарил. В это самое время вошел князь Волконский (Петр Михайлович) с приказанием Государя (Александр Павлович) в скорости отправить в арьергард батарейную роту, и когда мы сказали, что батарейных зарядов почти совсем нет, то, обратясь ко мне объявил, что граф Пален (Петр Петрович) доносит, что без подкрепления батарейной ротой не может удерживать неприятеля, на что я отвечал, что "если попытка моя у пруссаков на счет зарядов не удастся, то батарейную роту решительно нельзя отправить, что в таком случае легкая с зарядами может быть полезнее первой без зарядов и предлагал запрячь тогда легкую в 6 лошадей, дабы дать ей вид батарейной и отправить таким образом в арьергард", чему кн. Волконский рассмеялся и пошел доложить Государю, а я поскакал верхом в Швейдниц.
Здесь я нашел прусского генерала Тауэнцина, объяснил ему наше положение и просил снабдить нас, хотя взаймы, снарядами и порохом; он отвечал, что это очень возможно, потому что у него поблизости три крепости, всем снабженные, но желания моего исполнить не может без позволения короля (здесь Фридрих Вильгельм III). Поблагодарив генерала, я в восторге поскакал домой и отправил адъютанта Вальца к кн. Яшвилю, а чрез сутки получено и разрешение короля.
Генерал Тауэнцин сделал немедленно распоряжение. Я приказал всем ротам, в резерве состоящим и подходившим к Швейдницу, все запасные вещи переложить на запасные и даже настоящие лафеты, а все роспуски и пустые зарядные ящики прислать к моей квартире, которые в тот же день отправил с 3-мя штаб-офицерами в крепости Глац, Нейсе и Зильберберг.
Ко мне с возражениями приходить не смели, отчего исполнялось все поспешно. Чрез три дня в деревню Петерсвальд прибыли мои транспорты и привезли припасов на 30000 зарядов; шпигли я велел еще заранее приготовлять, хотя бы и струганые с выезженными гнездами, а вместо армяка тут же купил у гернгутеров шерстяную материю по 17 копеек локоть, и засадил все роты вязать заряды, которыми в двое суток укомплектовал все действующие и резервный роты.
Признаюсь, много было мне хлопот. Сухозанет приезжал от князя Яшвиля раза по два в день; а генералы Никитин и Козен (Петр Андреевич), жившие со мной, выехали, говоря: "что у тебя и уснуть не дадут", что и было справедливо, ибо в течение недели никогда более часу сряду не удавалось поспать.
За это избавление армии от бедственного положения мне обещали золотые горы, но кн. Яшвиль заболел, а по интригам заступившего его место, Сухозанета, которому я никогда не хотел поклониться, ничего не получил и с этого времени начались против меня самые сильные козни.
Чрез несколько дней заключили перемирие на месяц, а потом еще на две недели, и на это время назначены были квартиры для резервной артиллерии в селениях между городами Франкенштейном и Минстербергом, среди которых я поместился в замке графа Шлабрендорфа, Штольце, лежащем в садах и оранжереях и провел здесь шесть недель, в продолжение которых все роты приведены были в совершенную исправность, в чем я удостоверился произведённым инспекторским смотром.
Слабейшие три я расформировал для укомплектования прочих и отправил оные в Россию; снабжение войск зарядами и патронами производилось безостановочно,словом, всё зависящее от меня как начальника резервной артиллерии было сделано и к концу перемирия вся армия была укомплектована, для чего часто ездил в главные квартиры: Государя, главнокомандующего и Великого Князя (Константин Павлович), который, по всегдашней своей ко мне благосклонности, весьма часто оставлял у себя пить чай.
В Штольце получил я горестное известие о кончине доброй матушки, что чрезвычайно меня поразило, и в тот день я никого не принимал и не выходил из кабинета. По воскресеньям в садах Штольца играли по моему приказанию два хора музыки и всегда было очень много гуляющих. Здесь я познакомился с управляющими всею Силезией; их было четыре советника и при каждом по одному писарю, а между тем по всем частям существовал чрезвычайный порядок и скорость в исполнении, даже в военное время.
Во время перемирия продовольствие было очень хорошо; людей кормили жители, а на лошадей отпускали сполна фураж шульцы или старосты, которым выдавались квитанции; они же представляли оные регирунгсрату в счет податей по определенной цене за человека и лошадей, чем и кончался весь расчет.
К концу перемирия поступило из резерва в укомплектованные корпуса войск 11-ть артиллерийских рот, а 12-я осталась в резервной артиллерии.
Однажды в это время, главнокомандующий спросил моего мнения, от каких причин "парки" всегда неисправны и скоро совершенно расстраиваются. Я отвечал рапортом, что "каждый парк сформирован из людей, данных от всех полков, следовательно, самых дурных, из 560 пожертвованных лошадей, не всегда добросовестно поступающих в парк, 172 повозок, и что нередко командиром такого огромного парка назначают офицера только что выпущенного из корпуса; следовательно, от такового парка и нельзя ожидать успешного действия, и покуда не дадут им правильного устройства, они всегда будут неисправны".
Но на рапорт этот, посланный к инспектору, не было никакого ответа и распоряжения.
В конце июля началась война. Мы выступили прямо чрез Богемию к Дрездену, где австрийцев пощипали, и нас обратно повели чрез Аннаберг по дороге, выбитой в горах из камня, по которой и крестьяне редко ездят. Его Высочества рота снялась последняя с позиции; но как у меня лошади были кругом кованы, то я всю полевую артиллерию на привалах обошел, и ежели бы не обязан был оставаться в хвосте колонны для наблюдения, чтобы в случае ломки ящика или пушки не оставляли их на дороге, то с передними поспел бы к окончанию Кульмского сражения.
При ретираде от Дрездена, чтобы спасти артиллерию, не впускали на дорогу обозы, отчего пушки гвардейской артиллерии были все захвачены неприятелем; благодаря расторопности моих людей, в этой суматохе были спасены моя бричка и ящик с казенными деньгами. По поручению Государя Великий Князь (Константин Павлович) осматривал артиллерию. Гвардейская вся была в параде, а полевая не могла выйти, потому что до половины лошадей были подбиты на задние ноги, до того, что сидели наподобие собак и большая часть из оных пала.
В это же время, по проискам Сухозанета, чтоб удалить меня из гвардии, назначен я был начальником артиллерии в корпус генерала Сакена; но великодушный Великий Князь заступлением своим интригу эту уничтожил.
До половины сентября простоял я в Беллине, откуда выступили к Лейпцигу, но 7 дней простояли около Альтенбурга, где под 22-е роты моей резервной артиллерии отвели 24 крестьянских дома; в каждую роту дал я по одному, и офицеры имели также хорошее помещение. Хозяева кормили отлично как людей, так и лошадей, и сверх того на дорогу отпустили на 4 дня хлеба и фуража, которых и досталось с избытком на все время Лейпцигского сражения, т. е. 4, 5, 6 и 7 октября 1813 года.
Французы ретировались из Лейпцига с такой поспешностью, что мы не могли их догнать; в городе Гале я получил повеление немедленно отправиться в Альтенбург, принять в своё ведение направленные туда с места сражения семь рот и из России партии людей и лошадей, которыми пополнить убыль в ротах, также исправить реквизицией всю артиллерию и потом форсированными маршами с ротами догнать армию.
Но прибыв в Альтенбург, я увидел, что это новая интрига, чтоб удалить меня от гвардии, интрига, для которой пожертвовали 7-ю исправными ротами, а люди и лошади из России для пополнения убыли в сих ротах никогда сюда направляемы не были. В Альтенбурге я прожил 2 с половиной месяца и нашел тут много раненных генералов.
Времени свободного у меня было довольно, потому что совсем не было нужды укомплектовывать исправные роты. Я познакомился с местными властями и жителями, и всякое воскресенье в доме, где я жил, давались публичные балы, на которые из монастыря, где воспитывались 24 девицы лучших фамилий, отпускалось по 6-ти; мне их доверяли, и я их привозил и отвозил в своем экипаже.
Время проходило довольно приятно, как вдруг все изменилось. Дрезденская капитуляция, заключенная маршалом Сен-Сиром с графами Кленау и Толстым (Петр Александрович), не утвердилась монархами. Австрийской службы полковник граф Латур привез мне повеление их величеств: идущего во Францию маршала Сен-Сира с 26000 войска (из коих 1500 офицеров, 60 жандармов и 600 рядовых, вооружены и имели два орудия) остановить в Альтенбурге и предложить ему, чтобы "сдался военнопленным" или "шел обратно в Дрезден и защищался".
Для исполнения сего граф Латур отдал в мою команду Венгерский гусарский полк, конвоирующий французов и объявил, что граф Кленау должен будет приехать сам, после чего отправился к Дрездену, а я послал адъютанта своего Вальца к управляющему Саксонией князю Репнину (Николай Григорьевич) с просьбой прислать в Альтенбург поболее пехоты и прибыть самому для столь важного дела; но он сказался больным, откомандировал ко мне два батальона и несколько команд разных германских княжеств, которые все прибыли на другой день и были расположены мною в городе на бивуаках.
На следующий день приехал маршал Сен-Сир в великолепной карете, окруженной 60-ю жандармами. Я отправился к нему и предложил почетный караул, который он принял. Вечером пришла 1-я колонна и была размещена в семи верстах за городом; прочие же пять колонн оставались по дороге от Дрездена, на один переход одна от другой, а генералы все поместились в Альтенбурге.
По войскам же мне вверенным я сделал распоряжение, чтобы одна рота артиллерии стояла на площади во всей готовности, шесть эскадронов венгерских гусар поместил на тесные квартиры в городе, а четыре поставил между французскими колонами по дороге к Дрездену, с тем, чтоб прервать между ними всякое сообщение и все повеления в колонны и донесения от них проходили не запечатанные, не иначе как чрез меня, и в этом положении все французы должны были дневать на следующей день.
В вечер того же дня возвратился граф Латур с известием, что графы Кленау и Толстой ему объявили, что, заключив конвенцию по данным им полномочиям, они к уничтожению оной действовать не могут, сверх того по болезни ехать в Альтенбург не в состоянии и войск для отправления туда не имеют. Следовательно, они, наделав путаницу, предоставляли развязать оную другому, и этот другой был я.
На следующее утро граф Латур и я поехали к Сен-Сиру, он принял нас хорошо, но когда мы объявили ему волю монархов, вскочил и начал ходить, потом сказал: "Это самое бесчестное дело, и неужели вы думаете, что я, поседевший на поле брани, стал бы трактовать с вашими Кленау и Толстым, ежели бы они не предъявили ясных полномочий? Впрочем, я ранен и болен, сдаю сейчас корпус графу Лобау и прошу вас обратиться к нему".
Мы оба тотчас догадались, что с Лобау дела не кончим и объявили маршалу, что не имеем права трактовать с другим, а потому просим его ответа, который если не будет удовлетворен, то граф Латур отвезет оный союзным монархам для испрошения дальнейших приказаний. "Хорошо, - сказал Сен-Сир, - на это я согласен, но чтобы ответ был не далее как чрез две недели".
С этим и отправился граф Латур; а я, возвратясь домой, нашел у себя почти всех французских генералов, имеющих виды от графов Кленау и Толстого отправиться во Францию, с жалобами, что им не дают лошадей.
Я им отвечал, что это от меня не зависит и советовал обратиться к местному начальству. Они отправились, а я знал, что не уедут; потому что, узнав от венгерского полковника о сих пашпортах, еще накануне забрал с трех станций всех почтовых лошадей и, запретив говорить, что они у меня, приказал объявлять спрашивающим о чрезвычайном разгоне под моих курьеров и нарочных.
Две недели мы прожили с Сен-Сиром довольно приятельски: я к нему ездил дня чрез два, а он всякий раз возвращал визит и всегда просиживал по часу. Наконец, в день срока, получил я повеление с объявлением воли союзных монархов, чтобы Сен-Сир исполнил неизменяемое их требование. Я тотчас поехал с оным к маршалу, который, улыбаясь, сказал: "Разве вы в силах остановить меня?" на что я отвечал, что "буду всеми силами исполнять приказание моего Государя и что ныне река Рейн вся занята союзными армиями; следовательно, если он и пройдет чрез меня, то в нескольких переходах будет окружен и уже насильно взят в плен".
На это маршал отвечал: "Вы правы, я сдаюсь военнопленным; куда же вы нас отправите?". "В Берлин", - отвечал я, и после сего расстался с ним; а чрез день выпроводил всех французов из Альтенбурга под прикрытием того же Венгерского гусарского полка. Это дело было для меня чрезвычайно затруднительное. Благодарю Бога и теперь, что оно так благополучно кончилось. Каждый другой получил бы за подобное действие несколько огромных наград, а мне и "спасибо" не сказали.
В конце декабря получил я приказание отправить роты к своим корпусам и самому ехать к главной армии через Базель, почему я отправился из Альтенбурга 28 числа. Садясь в коляску, я получил письмо от начальницы монастыря, в котором она и все ее воспитанницы в весьма приятных выражениях благодарили меня за доставленные им удовольствия. Письмо это до сих пор у меня хранится.
На переправе чрез горы между Саксонией и Баварией холод был во все дни более 22-х градусов, а в Барейте, в высочайшем приказе от 1-го января 1814 года, увидел я, что Сухозанет достиг своей цели: полковник Таубе (Карл Карлович), его креатура, назначен был вместо меня командиром гвардейской артиллерии.
В Базеле встретили меня граждане с торжеством, как внука уроженца их великого Эйлера.
В Люре был я очевидцем, как страдают французы от холода: печей в домах их совсем нет, а ставят временно посреди горницы железные, около которых целые семейства по целым дням сидят в угаре, сложа руки, и спят под пуховиками. В Труа, не доехав около ста верст до армии, получил я повеление от главнокомандовавшего генерал-фельдмаршала князя Барклая де Толли вернуться в Альткирх и учредить там артиллерийское депо, куда я и прибыл в начала февраля.
Вслед за мною пришли туда 4 роты и 8 запасных парка, но дело это было бесполезно, потому что генерал Алликс прервал коммуникацию с армией. В половине марта депо было совершенно устроено; 22-го числа узнал я, что союзные войска вступили в Париж, а в конце месяца, что Наполеон отрешён, что Людовик XVIII провозглашён королем и что заключен мир.
В феврале проезжали чрез Альткирх великие князья Николай Павлович и Михаил Павлович; но доехали только до Люра, потому что коммуникация была прервана. Их Высочества вернулись в Базель, где я три раза у них обедал и видел ядро, которым из Бофора в них выстрелило. После заключения мира проезжала также чрез Альткирх императрица Мария Луиза с маршальшей Ланн.
Австрийские генералы и чиновники ожидали её у почтового двора, но она закрыла окно и, пересев на другую сторону, подозвала к себе французов, с которыми прощалась, а когда увидела подходящих австрийцев, то приказала ехать скорее.
В мае мое депо разошлось, и я отправился на Страсбург, в Форт-Луи, переправился чрез Рейн по мосту, а в Саксонии примкнул к гренадерскому корпусу, в котором назначен был начальником артиллерии и следовал с ним до России. Во всяком городке Пруссии давали нам балы, а в Тильзите Милорадович на прощанье дал великолепную иллюминацию, которая стоила 10000 рублей.
На другой день из Таураге я отправился в Санкт-Петербург для сдачи гвардейского батальона и, несмотря на то, что я назначил вдвое более, чем бы следовало, на все вещи требующие исправления или перемены, Таубе всячески старался притеснить меня. В скором времени, по возвращении из похода, случились с ним одно за другим несколько неприятных происшествий, которым, Государь узнав, был чрезвычайно раздосадован, чем благородные мои неприятели воспользовались и доложили Его Величеству, что все происшедшее произведено по моим интригам и наставлениям, тогда как я целый год никого из офицеров гвардейской артиллерии не видал и ни с кем в переписке не был.
Боже мой, до чего не доходят зависть и злоба!
Описание сих происшествий к моей жизни не относится, хотя я за оные более шести лет безвинно нёс на себе гнев обожаемого Государя. Все это время, служив с прежним усердием, я не только не получил никакой награды, но даже Государь иногда, увидев меня, отворачивался, чему многие весьма радовались, меня же, при всем спокойствии совести, это чрезвычайно огорчало и даже убивало. Я нередко предполагал оставить службу, но любя искренно свое семейство, жертвовал для него своими неприятностями.
Ноября 23-го 1815 года, назначен я был командиром 13-ти рот, в Орловской губернии расположенных, но прежде отъезда я должен был осмотреть и отправить по назначению роты, до сего бывшие в моей команде, что и исполнил в декабре, а вернувшись начали мы сбираться в Орел и прощаться с родными и знакомыми. 1816 года, в половине января, приехала с мужем сестра жены Изюмова, образец кротости и ума, и остановилась у нас; а я, передав им квартиру, 28-го числа отправился в дорогу со всем семейством.
Знакомство наше в Орле было обширно и заключалось с домами: графа Каменского (Сергей Михайлович) и его матерью, статс-дамою; с генералами: бароном Корфом, Зассом, Леонтьевым, Уваровым, Дистерло, Арсеньевым, гр. Чернышевым, сенатором Тепловым, сестрами Кругликовыми, Яковлевым, Соковниным, кн. Трубецким, Потемкиным, Филиповым и Вевером; но в тесном кругу мы жили с Давыдовыми, Ермоловым, Надаржинской, Варварой и Елисаветой Безобразовыми и Полозовыми, отцом и сыном.
В 1817 же году уведомили меня о смерти Таубе и о том, что после оказалось, что он промотал казенных и солдатских денег 80000 рублей, которые великодушный Великий Князь Константин Павлович заплатил. И вот для какого человека мною пожертвовали, вот за кого безвинно страдал я шесть лет!
Роты свои я расквартировал каждую на 5000 душах, отчего люди, не обременяя хозяев, имели всегда хорошую пищу, от которой здоровели, и никогда не было более 10 человек больных, а умерло из всех 13-ти рот в три года всего шесть человек. Для содержания караулов в Орле, приходила по очереди одна рота на месяц; я наблюдал за ее одиночным учением и приучал к правилам гарнизонной службы.
По просьбе графа Каменского, я наряжал к его театру караул, причем офицер пользовался местом в спектакле, нижние же чины получали каждый раз по 25 рублей; а как театр бывал шесть раз в неделю, то рота имела в месяц 600 рублей, которых и было достаточно для улучшения их пищи и жизни вообще.
Ежегодно весь июнь месяц, все роты стояли в общем лагерь, что знакомило их с лагерной и пехотной службами, и смело могу сказать, что роты мне вверенные, кроме своей артиллерии, могли стать наряду с лучшими пехотными войсками. Ежегодно делал я смотры всем ротам: инспекторский весною, а строевой пред выходом из лагеря, который заключался общим линейным учением.
В 1816 году приезжал в Орел инспектировать 2-ю кирасирскую дивизию князь Барклай де Толли. Он мои роты не смотрел, но видел караулы и хвалил выправку и знание порядка службы; заезжал в госпиталь и спросил: "где же ваши больные?". Я донес, что теперь всего шесть человек и никогда более десяти не бывает; он, пожав мне руку, сказал: "мне давно известно, что вверяемые вам части всегда содержались в отличном порядке".
Вслед за фельдмаршалом приезжал Великий Князь Николай Павлович и смотрел только караулы и госпиталь, везде был доволен и благодарил; но в обратный приезд Его Высочество сделал мне справедливое замечание, зачем я допустил красные султаны на музыкантах, тогда как оные в артиллерии не положены.
В августе того же года пожаловал в Орел Император. Караулы в городе, при квартире и уборной Его Величества, содержались от артиллерийских рот; на третий день были произведены маневры 2-й кирасирской дивизией, при которых мои роты, сформированные в 5 батальонов, представляли пехоту. Люди понравились Государю, и Его Величество приказал выбрать из них 60 человек, что я исполнил по совести и показал выбранных в квартире Императора, где одного он назначил в конную гвардию, а прочих приказал отправить в гвардейскую артиллерию.
Государь очевидно был всем доволен но, гневаясь на меня истинно безвинно, не благодарил, как обыкновенно. Осенью приезжал Великий Князь Михаил Павлович, я встретил его в Борисоглебске, за 50 верст. Его Высочество был очень милостив, на другой день смотрел артиллерию в батальонном ученье, а на третий был у развода, изъявил за все своё удовольствие и благодаря сказал: "твои роты лучше пехоты знают фрунтовую службу".
Пред отъездом, Его Высочество смотрел лошадей, выбранных Императором в гвардейскую артиллерию, распределил их поротно и приказал написать генералу Козену (тогдашнему инспектору гвардейской артиллерии), что желает, чтобы люди эти по теперешнему его назначению были назначены в роты.